Valya (valentina_ak) wrote,
Valya
valentina_ak

Category:

Ограниченные возможности

Людей с ограниченными возможностями здоровья или, по-простому, инвалидов, у нас в деревне было не так уж мало. Инвалидность некоторых не вызывала у меня никаких эмоций, даже жалости. Думаю, не только у меня.

Был такой мужик по кличке Гандель, отец довольно многочисленного семейства, он кое-как передвигался на некоем подобии протезов (железные палки с небольшими дисками на концах… или протез был один, подзабыла). При ходьбе он опирался на две «ручные» палки-опоры, а в случае чего мог и воспользоваться этими палками как холодным оружием. Бывало, чуть что не по нём, или просто, когда напьётся – начинал грозить ими и размахивать. Говорили, что он не церемонится со своим семейством и что особенно его жене достаётся.
Однако мы, дети, почему-то его не боялись.

Гандель был единственным в то время обладателем моторного транспортного средства в деревне – машины-«инвалидки» с ручным управлением. В отличие от вполне бодрого хозяина, машина имела действительно сильно ограниченные возможности, была совсем развалюхой. Тем не менее, иногда она, жутко тарахтя, всё-таки ездила.
Транспортное средство Гандель выхлопотал себе как инвалид войны. Правда, его прошлое было покрыто мраком, ходили слухи, что когда-то он состоял в банде и ноги потерял, когда подельники сбросили его под поезд.

Кстати сказать, с аналогичными версиями в аналогичных ситуациях мне приходилось сталкиваться и позже – и в жизни, и в художественной литературе, так что разобраться в случае с Ганделем, что правда, а что «народное творчество», вряд ли возможно.

В 60-х Гандель, видимо, получал какую-то пенсию – конечно, крошечную, тогдашние деревенские пенсии были чисто символическими, жена работала в колхозе, а он подрабатывал ремонтом обуви. Не знаю, хорошим ли сапожником он был (мы к нему не обращались, нашу обувь отец ремонтировал сам), но пил Гандель точно, «как сапожник». Семья жила очень бедно даже по нищенским меркам нашей деревни.

При этом одна из дочерей, Рая, выросла настоящей русской красавицей - её красота была того типа, который можно увидеть на хорошей лубочной картинке.
После школы она, как у нас говорили,  «хорошо вышла замуж в городе», и говорилось это с добрыми интонациями (хотя не следует думать, что все жители в деревне были добрыми и хорошими - вокруг хватало и зависти, и грубости, и недоброжелательности).

«Из такей-то бедности! Из такей-то сямьи! И хорошо вышла». Обороты типа «я рад за того-то» не были свойственны нашей деревенской речи, отношение к факту частенько выражалось именно соответствующей интонацией.

На Заозере (то есть на другой улице, через речку от нас) жила женщина, которая передвигалась на коленках. Ноги у неё всегда были обмотаны чем-то толстым и прочным, чтоб коленкам было не больно. Скорее, не обмотаны, а как бы обуты, эта «обувь» напоминала ватно-стёганые то ли мешки, то ли «ботфорты» с кожаными наколенниками, на них и приходилась основная нагрузка.
Вроде бы её звали Шура (а может, Марья или Нина, неважно), она даже работала - одно время, помню, собирала и возила на лошади молоко от частных хозяйств в колхоз.

Ей я очень сочувствовала – мне казалось, что коленкам всё-таки больно, и даже в 6 лет я понимала, как ей неудобно делать многие простые для всех вещи. Особенно сложно было представить, как она управляется, когда у неё родился ребёнок, девочка. Но девочка жила и росла вполне себе (по нашим тогдашним понятиям) нормально.

У кого-то не было руки, у кого-то не было ноги, у многих не хватало пальцев на руках, кто-то носил чёрную повязку на дырке от глаза, были глухонемые и слабослышащие, и были люди с психическими отклонениями.

Один из глухонемых, дядя Петя, придумал свой собственный жестовый язык для общения со слышащими людьми. Его жесты понимались легко, особенно взрослыми. Мне, в силу возраста, кое-что было непонятно, помню, я как-то спросила у мамы, что имеет в виду дядя Петя, когда проводит рукой наискось от правого плеча к левому бедру. Оказалось, этот жест означает слово «начальник».

Через много лет, когда я работала с глухими детьми, я, что помнила, сравнила: ряд дяди Петиных жестов совпадал с теми, что приняты в русском жестовом языке (из наиболее визуально внятных – дом, потолок, старый, идти, сосед и т.д.), остальные у него были производными, так сказать, от пантомимы.
Дядю Петю мы тоже не боялись, хотя и не слишком охотно контактировали – надо было напрягаться, чтоб понять, чего он хочет или что спрашивает.

Я говорю «не боялись», потому были и такие инвалиды, которых мы боялись. Почему боялись - непонятно, они никому ничего плохого не делали. И я не говорю обо всех деревенских детях –  может быть, старших и не коснулось такое, когда они были маленькими. Но я и мои сверстники с Поповки, будучи в дошкольном и младшем школьном возрасте, были подвержены этим иррациональным страхам,  которыми иногда делились в своей компании.

Одной из «ходячих страшилок» была абсолютно безобидная и абсолютно жалкая старушка, немая. Была ли она глухонемая, как и дядя Петя, или слышала, но не владела речью – не знаю. Про неё говорили – «немая». Её имени я никогда ни от кого не слышала.

Она была маленького роста, тщедушная, носила  какую-то совсем задрипанную одежду, которую впору назвать лохмотьями. Боялись мы её не из-за одежды – чем-чем, а лохмотьями нас было не испугать. Старушка как будто сошла со страницы учебника истории, живая иллюстрация к главе «Крестьянский быт в царской России». Такой главы в учебниках, наверно, не было,  а если б была, то старушка очень вписалась бы. Тем более что она носила лапти.
В конце 50-х и в самом начале 60-х ещё кое-кто в деревне, как и в довоенные годы, носил лапти, я помню минимум трёх таких старушек. Но уж, конечно, и не лаптей мы боялись.
И не палки – старушка ходила с палочкой. В деревне вообще почти все старики и некоторые даже не очень старые люди ходили с палками. Кому-то палка требовалось как опора при ходьбе, кто-то подстраховывался от собак, а ещё на палке носили из магазина тяжёлые сетки с хлебом, это было куда легче, чем нести в руке. Палка перекидывалась через плечо, и на неё вешался груз.
Позже, в 70-х и 80-х кое-кто стал использовать при ходьбе в зимнее время лыжные палки. Наверно, это выглядело забавно, но я сама не видела – мама рассказывала.

Старушка жила тем, что побиралась. Она ходила от дома к дому, стучала в дверь или в окно и ждала, пока кто-нибудь выйдет. Обычно ей выносили кусок хлеба. Но есть хлеб «без ничего» скучно, поэтому старушка конкретно намекала на свои предпочтения: соединяла кольцом большой и указательный пальцы и стучала ими себе по зубам. Это означало, что она просит яйцо.
У неё даже было специальное небольшое лукошко для яиц, чтоб не побились: через одно плечо висела холщовая сумка для хлеба, а через другое, крест-накрест – лукошко на верёвочке.
Яйца ей, однако, давали не очень часто, много нас было таких, кто тоже не отказался бы от яиц. Особенно в то время, когда ещё не отменили обязательную их сдачу государству. Иногда старушке выносили кружку молока.

Может, вот этот стук, в окно или в дверь, это неожиданное, хоть и не агрессивное, вторжение в нашу жизнь и вызывало страх?..

Вторжение не просто чужого человека (мало ли чужих при необходимости стучало в дом), а человека чужеродного (и не по причине немоты, немота лишь усиливала эффект чужеродности), воплотившего в себе то, что ещё лет сорок назад и всю предшествующую историю было нормой, а в наши дни как бы ушло за рамки «нормального» человеческого существования.
Мог ли шести-семилетний ребёнок чувствовать этот ледяной сквознячок из-за рамки?..
Моя младшая сестра даже боялась оставаться одна дома. Говорила: «А если придёт Немая? Я боюсь Немаи».

Ещё больше мы боялись Витю Алешинского. При том, что, по-моему, никто из нас его никогда не видел. Во всяком случае, я его не помню, всплывает лишь какой-то смутный образ, силуэт с заплечным мешком, но, скорее всего, это плод воображения под впечатлением чужих рассказов.
Хотя это был вполне реальный человек из деревни Алешня (километрах в восьми или десяти от нас), он тоже, как и немая, ходил по деревням, побирался, и про него нам рассказывали взрослые.
Рассказывали, что когда-то он был умным, читал книжки, много книжек… читал-читал и зачитался – стал дурачком.

Ну, не потому же мы его боялись, что он дурачок? Ваня Кеся с Поповки тоже был не сильно умным, мягко говоря, но ведь не боялись же. И Лёнька сосед, и Валя Ш., прекрасно распевающая арии из опер, но так и не освоившая программу для первого класса, не научившаяся читать – они тоже умом не блистали.
Нет, боялись мы Витю Алешинского по какой-то другой причине. Может, совсем маленьких какие-нибудь взрослые пугали (а в деревне любили пугать малышей таким образом): «Вот придеть Витя Алешинскый и забяреть тябе!» - отсюда и силуэт с мешком?

Тогда почему мы не так боялись цыган, которые проезжали иногда в телеге по деревне и которые, по общему убеждению, воровали детей? Цыган, конечно, тоже побаивались, но всё же любопытства было больше, чем страха.

А на отношении к чтению страшилки про Витю никак не сказывались.
Кто читать не хотел и не любил, тот просто не читал, не ссылаясь ни на Витю, ни на кого другого, вообще не считая нужным как-то аргументировать своё нежелание. Ну, разве что, когда речь шла не только о чтении, а в целом об учёбе, уже не в младших классах, какой-нибудь двоечник мог привести стандартный и вполне железобетонный аргумент: «Зачем мне учиться? Навоз на ферме я и так смогу убирать».
А кто читать любил, тот не боялся стать дурачком.

Tags: 50-е, 60-е, детство, прошлое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments