?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Хамон

Я так много написала о своём детстве, о годах учёбы в институте, но вот два последних школьных года как бы выпали из моих «Воспоминаний». Наверно, это неправильно. Вспоминать так вспоминать – всё, а не выборочно. В общем, восполняю пробел.
* * *
Той деревенской школе, где я училась, не очень везло на молодых учителей. То есть в некотором смысле везло – иногда после института приезжали очень неплохие ребята, вокруг них всегда возникало что-нибудь новое и интересное – и «кружки» экзотического для нас, деревенских детей, содержания, и специфическая атмосфера присутствия городских интеллигентов, да ещё молодых. Но, к сожалению, долго они у нас не задерживались.
Так, когда я уже училась в средних классах, очередная семейная пара молодых специалистов, отработав у нас по распределению положенный срок, уехала в город. Она преподавала английский, а он – физику. И, надо сказать, физиком он был хорошим, несмотря на молодость. А, может, как раз благодаря тому.
Он вообще отличался в лучшую сторону от наших не очень молодых учителей-мужчин. Мне казалось, что ему самому было интересно на уроке, он и объяснял не занудно, и успевал отслеживать реакцию класса, а замечания делал хоть ироничные, но не обидные. И не пил. Его жена, насколько я помню, тоже была хорошим преподавателем.
А когда я закончила 8-й класс, они уехали. Это был конец 60-х.

К тому времени я уже определилась с предпочтениями в учёбе. Хотя училась на «круглые пятёрки» по всем предметам и очень любила литературу, решила всё же «сделать упор» на математику и физику. Про литературу, когда я только заикнулась о том, чтоб пойти в педагогический на филфак, мама сразу сказала: «Литература от тебя никуда не денется, хоть какую специальность получи. Всё равно будешь читать всю жизнь. А что такое преподавать литературу в школе – ты ж уже сама знаешь».
Да, я знала, и мама знала, что говорила. Она была учительницей русского и литературы в нашей школе.

Каждый вечер она садилась за подготовку к занятиям – проверять большущую стопку тетрадок, писать «планы», что-то читать (хотя всё уже давным-давно было прочитано-перечитано), и, чтоб ей немного помочь, я часто тоже садилась с ней,  проверяла тетрадки своего класса и параллельного. Иногда, правда, если в доме было сильно холодно, я проверяла тетрадки не за столом, а лёжа на печке.
Позже мне мама стала доверять и работы старших, особенно диктанты и изложения. Как и мама, я ставила на полях красным карандашом палочки и «птички» соответственно найденным орфографическим и синтаксическим ошибкам. Сочинения старшеклассников читать мне было даже интересно, но я не умела их оценивать «за литературу», только ошибки могла исправить.
Почерки кое-кого помню до сих пор. Хотя тексты почти все забылись.

В общем, да, я хорошо представляла работу учителя, особенно в деревенской школе, и как-то мне туда не очень хотелось. То есть филфак отпадал по определению. А хорошая подготовка по математике и физике давала больше возможностей для выбора специальности, чем чисто гуманитарная направленность, не обязательно было идти в пед на физмат. Для пущего эффекта я ещё и поступила в заочную физико-математическую школу при МФТИ.
А тут физик уехал, и его часы отдали другим учителям, которые, несмотря на куда больший опыт преподавания, сильно проигрывали ему в профессионализме.

И дома было решено (я предложила, родители поддержали), что учиться в 9-10 классах я буду в районной школе, а жить – у родственников, в семье папиного младшего брата. С родственниками договорились.

От нас до районного центра всего километров 15, автобусы уже ходили ежедневно. По теперешним временам, родители, имея какую-никакую машину, могли бы – при большом желании – по утрам возить ребёнка в школу за 15 километров, а к вечеру забирать, но то были не теперешние времена. Машин ни у кого в деревне не было, не только у нас. А каждый день ездить автобусом, плюс сорок минут идти до остановки, да стоять неизвестно сколько на этой остановке в любую погоду (автобусы ходили ежедневно, но часто опаздывали или вообще ломались) – было не лучшим вариантом.

В нашей школе периодически работали «англичанки» (учительницы английского), которые приезжали из Сещи, военного городка, а городок примерно в тех же 15 километрах от нас, что и районный центр. Это были молоденькие офицерские жёны («лётчицы»), которые не смогли устроиться на работу ни в гарнизоне, ни в соседнем посёлке.
Я про каждую представляла, как она по утрам и после работы идёт в дождь или в метель через пустынное поле, мимо кладбища, вечерами стоит на  остановке - а домов никаких поблизости нет, только поле, дорога и лесополосы вдоль дороги.  Представляла, и мне было всех их ужасно жалко, и даже как-то тревожно за них.
Дети из дальних деревень ходили в нашу школу тоже пешком, тоже в любую погоду, и идти было подальше, чем до остановки, но они ходили компанией, ожидали друг друга после занятий и шли вместе, так было и безопасней, и веселей.
Сама я, если нужно было куда-то ехать,  почему-то не боялась ни идти полем, ни стоять на остановке. Но родители, конечно, боялись, поэтому оставался вариант с приездом домой раз в неделю. В субботу, после занятий - домой, а вечером в воскресенье – обратно.

Младший папин брат, С., много лет работал шофёром в пожарной части. По-моему, он чуть ли не сразу после войны туда устроился и проработал там почти до пенсии. При этом он был дальтоником, цвета различал очень плохо, но, работая на пожарной машине, он, наверно, особо и не парился – красный или зелёный на светофоре. Про его дальтонизм я узнала, когда стала жить в их доме. И вообще в тот период я узнала очень много нового.

Папа и его младший брат были полными антиподами. (Два их самых старших брата погибли на войне, про одного сообщили, что «пропал без вести», но ясно же, что тоже погиб).
Если сравнивать дядю и отца (а сравнивать я буду), то в процессе могут возникнуть ассоциации с Хорем и Калинычем,  с поправкой, конечно, на эпоху. Всё-таки конец 60-х прошлого века – это не середина 40-х позапрошлого. И, хотя внятной аналогии тут нет, я не раз вспоминала  тургеневских мужиков при более близком знакомстве с дядей и невольном его сравнении со старшим братом.

Отец был довольно рослым и худощавым, со светло-голубыми глазами, С. – невысоким и коренастым, черноглазым. Отец рано поседел (помню его только седым), но не полысел, а С. имел обширную лысину в обрамлении чёрных волос. Отец, несмотря на то, что его работа (партийная) предполагала «хорошо подвешенный язык», был молчуном, а дядюшка ох как любил поговорить! Когда не было собеседника, он сам себе наизусть читал стихи, которые учил в школе. По-моему, он помнил абсолютно все стихи из школьной программы, с первого по десятый класс.

Впрочем, вряд ли С. учился в десятом классе. Когда началась война, ему было неполных 16 лет. А у отца образования было побольше – он ещё до войны успел закончить десятилетку и техникум.

Отец попал на фронт в самые первые дни войны, а С. воевал с сентября 43-го, после освобождения Брянской области от оккупации. Ему как раз исполнилось 18, и его отправили на фронт вместе со всеми, кого в этот момент отправляли.
Вернулись оба не сразу после Победы, отец - потому что его часть ещё и после Победы воевала с власовцами, а С. – потому что женился в Германии на синеглазой радистке (которую звали, конечно же, Катя), и она ещё какое-то время после войны должна была там, в Германии, выполнять свою работу.
Отец пришёл домой с солдатским вещмешком, а С. привёз огромную кучу немецких вещей (швейную машинку, ковры и тому подобное). Ну, не знаю, может, это было тёти Катино «немецкое приданое», а, может, «совместно нажитое имущество» за период пребывания в Германии. Часть вещей прекрасно сохранилась, я их видела. Один ковёр висел на стене, второй лежал на диване (этот, правда, слегка потёрся), на ножной швейной машине старшая двоюродная сестра С-на частенько шила. В остальное время машинка стояла, укрытая красивой накидкой, тоже немецкой.

Как известно, тургеневский Калиныч был заядлым охотником, и именно по этому параметру сходство отца с Калинычем было наиболее существенным. Он тоже обожал охоту. Не припомню, чтоб его брат так же сильно увлекался ею.

Но главное различие братьев было в другом.
Смешно употреблять словосочетание «разница мировоззрений» применительно к простым советским людям (советский народ обязан был иметь единое для всех мировоззрение), однако именно разница мировоззрений у родных братьев и оказалась для меня совершенно неожиданным и даже неприятным открытием.


Как выяснилось, знакомство с Европой произвело на С. сильнейшее впечатление. При том, что жили они с тётей Катей не где-нибудь в хорошо обустроенном месте, а в разрушенном Берлине, а по пути до Берлина европейские города и сёла он видел тоже не в самом лучшем их виде, при всё этом С. вернулся с твёрдым убеждением, что человек должен иметь добротный дом и крепкое хозяйство, а в кладовке должен висеть вяленый окорок. Какие крамольные мысли поселились бы в его голове, если б он увидел Европу в мирное время, даже представить себе не могу.

Тургеневский Хорь, как и мой дядька, тоже проявлял сильный интерес к реальной «забугорской» жизни, расспрашивал о ней гостившего барина.
«Всех его расспросов я передать вам не могу, да и незачем; но из наших разговоров я вынес одно убежденье, которого; вероятно, никак не ожидают читатели, — убежденье, что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо — то ему и нравится, что разумно — того ему и подавай, а откуда оно идет, — ему всё равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов».


Не просто неожиданное - поразительное обобщение, однако, сделал барин-писатель!

Впрочем, возможно, что не только Европа повлияла на дядюшкины взгляды, предпосылки к таковым имелись ещё раньше.
Отец в своих воспоминаниях писал (я уговорила его написать, поэтому он обращается ко мне):
«Твой дед Иван Евсеевич относился к беднякам, так как в основу (основу деления на бедняков, середняков и кулаков – В.К.) шли земельные наделы. У него был один надел – 4 десятины, семья – четыре сына, две дочери и дальний родственник со стороны матери, да мать с отцом, вот и выходило 7 человек ртов. Дед Иван был хороший плотник. С этим ремеслом был в Манчжурии и Китае. В хозяйстве было 2 лошади и 3 коровы. Землю было кому и на чём обрабатывать. <…> В целом наша семья жила лучше тех, кто имел много земли. Два твоих дядьки, Пётр и Николай, освоили сапожное дело и были отличными мастерами. Заработки были хорошие. Деньги в хозяйстве водились, всё было сосредоточено в руках бабки Маши, она держала исправно хозяйство».


Надо сказать, что «дальний родственник» был вовсе никаким не родственником, а «помощником по хозяйству со столом и проживанием», или, как грубо когда-то говорили – батраком, слугой. Дело в том, что дед с семьёй переехал в деревню из города, когда там (в 1918 г.) начался голод, и бабушка, происходившая из мещанского сословия, не имела навыков крестьянской работы, даже запрягать лошадь не умела. А дед подолгу бывал в отъезде. Вот и взяли «помощника», у которого не было своего угла и которого положение работника, похоже, вполне устраивало.
Во всяком случае, он не заложил хозяев, не сообщил «куда следует» об истинном положении дел. Если б донёс, то деда в начале 30-х, несомненно, раскулачили бы – в первую очередь раскулачивали тех, у кого была наёмная рабочая сила. А так и семью не тронули, и сам «родственник» спокойно прожил жизнь, имея крышу над головой. Про этот «скелет в шкафу» я узнала от дядьки, а родители, «припёртые к стенке», факт отрицать не стали – мама («раз уж сказали…») подтвердила, а отец только хмыкнул и хитро улыбнулся.

Когда семья деда вступила в колхоз в 1930 году - колхоз назывался прямо-таки по-платоновски - «Сознание», С. был совсем мал, и, казалось бы, его собственное сознание не должно было иметь и нести на себе в будущее отпечатки доколхозной «единоличной» жизни, но, видимо, имело и несло, а потом ещё Европа добавила.

Так что, несмотря ни на какие препоны, дядька реализовал свои убеждения по части дома, хозяйства и окорока.
Обзавестись большим хозяйством по месту жительства, в районном центре, он не мог (было «не положено»), поэтому нашёл простой выход: договорился с какой-то одинокой старушкой из соседней деревни и определил к ней свою живность. У него была и корова, и свиньи, а одно время даже овцы и гуси. Старушка, видимо, была ещё вполне бодрая и могла покормить скотину, когда дядька дежурил в своей пожарке, а в свободное от дежурств время он ездил в деревню на мотоцикле и активно занимался хозяйством сам. Строил-ремонтировал-чистил хлевы, заготавливал сено, помогал бабке с огородом. Свой огород возле дома у С. тоже был, но небольшой.

Как они там договаривались о разделе продукции, я не знаю, но уверена, что сотрудничество было взаимовыгодным. Бабка с сенокосом уже не справлялась – ни сама косить, ни людей нанять, и вряд ли она могла бы держать корову, а свиней кормить тоже было непросто – им, кроме крапивы летом и картошки зимой, требовалось покупать комбикорм или какую-нибудь другую «посыпку», что было проблематично и не дёшево, или же надо было каждый день носить сетками хлеб из магазина. С. избавил её от всех этих забот.

Молоко, не покупное, было в доме у родственников почти всегда, пока корова не запускалась, а вот домашнего творога и сметаны почему-то не было. Может быть, бабке доставалась большая часть молока, а на мясо она, видимо, сильно не претендовала.
Недостаток вкусной молочки восполняла я, привозя еженедельно кулёк творога, пол-литровую банку сметаны и трёхлитровую банку молока. Благо, к этому времени обязательную сдачу молока государству отменили, да и старшие сёстры уже учились, дома оставалась только младшая, так что родители за неделю могли «собрать» и сметаны, и творога. Но с мясом у нас дома по-прежнему было неважно, мягко говоря.

Позже, когда я уже совсем уехала, а одна из сестёр, наоборот, вернулась,  ситуация изменилась в лучшую сторону, и сестра припоминает, что и у родителей на чердаке иногда тоже висел окорок. Ну, так понятно – пока мы все жили дома, то зарезанного поросёнка даже в виде сала и солонины не удавалось растянуть на весь год, какой уж там окорок. Выращивать же много свиней, как это делал дядька, «по-честному» было просто невозможно.

А мяса мне всегда хотелось безумно… Жареного, варёного, вяленого – любого. И цвет копыт на тех ногах, что висели в дядькиной кладовке, не имел для меня никакого значения. Как и то, чем кормили свиней: крапивой, картошкой, зерном, печёным хлебом или желудями.

Дядька обычно нарезал окорок сам, большими, но очень тонкими пластинками. И вот, когда я в первый раз увидела их на тарелке - нежно-сочные (как подсказывали глаза), с радужным блеском – меня переклинило от благоговения и от стеснения. Рука не поднялась,  не протянулась к тарелке…
Я сказала, что я не ем «сырое мясо». Превратив, таким образом, почти ежедневное лицезрение висящего или нарезанного окорока в источник пытки.
Как отыграть назад, я не знала. Вот если б мне настойчиво предлагали… но никто не настаивал, не уговаривал. Не ешь – и не надо. А таскать потихоньку, как в детстве я таскала ветчину, отрезая её от кусков сала, оставленных «на покос» и строго хранимых как «неприкосновенный запас», я, естественно, не могла. Во-первых, мне уже не 7 лет, во-вторых – не дома.

Бабку – да, С. избавил от хлопот, зато сильно напрягал отца. В чём бы у него ни возникала необходимость – «достать» кирпич, чтоб сделать пристройку, или же нужны были какие-нибудь «столбики» и «жерди» для ремонта хлева или забора, или те же корма – первым делом он ехал к отцу, полагая, что тот может «взять» нужное в колхозе.

Заканчивались эти визиты всегда одинаково. С. возвращался домой злой, как чёрт, и начинал громко и долго высказывать всё, что думает о старшем брате. Попутно доставалось и средствам массовой информации, которые (и газеты, и радио, и ТВ) С. называл общим словом – брехня, и партии как таковой вместе с ЦК КПСС, и основоположникам марксизма-ленинизма, и в целом стране, в которой нельзя купить ни кирпича, ни корма для скотины, ни… что там ему ещё требовалось.

Я всегда вступалась за отца: «Ну, не воровать же ему!» На что дядька отвечал: «Во, ещё один строитель комюнизьма! Да при вашем комюнизьме если не воровать, то жрать совсем нечего будет!»

Утихомиривала его обычно тётя Катя, обещая встретиться и поговорить «с кем надо». Она работала в местной администрации (поссовете) и знала всех, «кого надо». После её обещаний дядька ещё некоторое время возмущался тем, что придётся «за свои же кровные» кому-то кланяться и, мало того, ещё и «давать на лапу».
Но постепенно успокаивался и иногда говорил как бы сам себе: «Да, это я щас тут разболтался, лежу на диване… при Сталине меня давно бы уже загребли». И как-то раз даже конкретизировал, кивнув на С-ну (старшую): «Вон, она бы первая донесла!» Между прочим, в этом я с ним мысленно согласилась. У них были сложные отношения и у обоих отвратительные характеры, и – не сомневаюсь – она донесла бы.

Нападки на отца меня огорчали неимоверно. При том, что ум тихонько подсказывал: «Дядька во многом прав…», - душа не принимала его правоты. Утешала я себя тем, что не 18-й год на дворе, нет гражданской войны, до смертоубийства дело не дойдёт, и что – тьфу-тьфу-тьфу -  какого-нибудь нового Сталина пока что нет, никого не посадят.

Между собой братья тоже периодически вели «дебаты», при этом отец, как человек искренне «идейный», не отступался от своей веры в идею, какие бы аргументы ни приводились. И опять у меня всплывали ассоциации с Хорем и Калинычем.
Вот заменить «господина Полутыкина» верой в коммунистическую идею, и очень похожи становятся споры братьев на диалог Хоря и Калиныча:
«Уж ты, Хорь, у меня его не трогай», — говорил Калиныч. «А что ж он тебе сапогов не сошьет?» — возражал тот. «Эка, сапоги!.. на что мне сапоги? Я мужик...» — «Да вот и я мужик, а вишь...» При этом слове Хорь поднимал свою ногу и показывал Калинычу сапог, скроенный, вероятно, из мамонтовой кожи. «Эх, да ты разве наш брат!» — отвечал Калиныч. «Ну, хоть бы на лапти дал: ведь ты с ним на охоту ходишь; чай, что день, то лапти». — «Он мне дает на лапти». — «Да, в прошлом году гривенник пожаловал». Калиныч с досадой отворачивался, а Хорь заливался смехом, причем его маленькие глазки исчезали совершенно».


Как и Хорь, С. испытывал определённый пиетет к образованности, и говорил про младшую дочь: «Людку выучу! Последние штаны отдам, а выучу!» Наверно, эти намерения в источнике имели и капельку зависти к брату, к более образованной семье брата.
Хорь, похоже, тоже слегка завидовал непутёвому приятелю: «Этому шалопаю грамота далась, — заметил Хорь, — у него и пчелы отродясь не мерли».

Впрочем, что касается отца, то тут правильнее было бы сказать, что грамота далась, а пчёлы – мёрли. Это никакая не метафора, просто пчёлы у отца и правда не задерживались: то ли мёрли, то ли улетали, не помню уже.

Так или иначе, окорока в кладовке у дядьки не переводились. И вид их там, висящих, или в нарезанном виде на столе по-прежнему вызывал у меня мучительные ощущения. Но, поскольку жизнь моя в тот период была очень насыщенной, на мыслях о еде сильно зацикливаться было некогда.

Может, я бы и не стала особо напрягаться с учёбой, училась бы «одной левой», уверенная, что и так прекрасно справлюсь со школьной программой, но учителя из районной школы (они получали зарплату в поссовете) почему-то сочли своим долгом «предупредить» тётю Катю, что «это на фоне деревенских детей Валя круглая отличница, а здесь она так хорошо учиться не будет». О чём тётя Катя мне и сообщила с весьма довольным выражением лица.
«Предупреждение» удивило меня отсутствием всякой логики. Ведь я с пятого класса на районных олимпиадах занимала первые места, обходя лучших учеников их школы – с чего бы это «на фоне деревенских детей»?.. Я удивилась, но, на всякий случай, решила подстраховаться, записалась на все факультативы.

Младшая из двоюродных сестёр училась классом старше меня и была «крепкой хорошисткой». Первое время тётя Катя, приходя с работы в дни выдачи учителям зарплаты, с видимым удовольствием рассказывала, кто из учителей похвалил Люду, а потом учителя вдруг, как сговорившись, забыли про «деревенский фон» и стали безудержно нахваливать тёте Кате меня, забывая сказать что-нибудь хорошее про её дочь. Что, конечно, родственников расстраивало.
На наших отношениях с Людой это не сказывалось, она была хорошей девчонкой, и мы прекрасно ладили. Тем более что круг общения у каждой из нас был свой, и интересы тоже разные - делить, как говорится, нам было нечего.

После школы Люда поступила в институт, я училась в десятом, а в остальном ничего не изменилось: дядька всё так же ругал советскую действительность, а я всё так же несла на себе добровольно взятый крест – «не ем сырого мяса». И так же, по субботам, я уезжала домой, а в воскресенье вечером возвращалась.

В конце ноября – да, это была поздняя осень – темнело рано, снег ещё не выпал, я шла через поле к автобусу. Особого мороза не было, чуть ниже нуля, но ветер был такой сильный, что шла я с трудом. Ветер дул со всех сторон как бы одновременно, и, как ни повернись – всё равно получалось - в лицо. И буквально раздевал, полы пальто болтались где-то в воздухе, совсем не прилегая к телу. Да ещё сумка…. В ней, как обычно, трёхлитровая банка молока, и творог, и сметана… Да ещё учебники и тетрадки – часть уроков на понедельник я делала дома. Сумка тяжеленная, но ветром её крутило то по часовой стрелке, то против, и меня постоянно заносило то влево, то вправо. И вдруг позади себя я услышала голос: «Девушка, стойте!» Голос был с явным кавказским акцентом.

Моя всегдашняя смелость почему-то мгновенно улетучилась, сердце ёкнуло, и я побежала, если можно так выразиться. Ноги передвигались не так уж быстро, а вот мысли – да, заметались в панике, как бешеные. Зачем бегу к остановке? – Там ведь сейчас нет людей! Бежать через поле влево к домам? – Но они далеко, а вспаханное поле замёрзло, сплошные кочки, сразу ногу сломаешь! И назад никак нельзя!..
Тот, кто гнался за мной, видимо, тоже увеличил скорость, потому что его голос я услышала ещё ближе: «Стойте!»

Наверно, моё подсознание идентифицировало уровень опасности не как наивысший, поскольку бросить сумку мне в голову не пришло. Через несколько секунд человек с акцентом догнал меня и, еле переводя дыхание, сказал: «Давайте я вам сумку помогу нести». Ух, с какой радостью я отдала её своему «преследователю»! В сумерках я не очень хорошо разглядела его лицо, но это, наверно, был армянин – во всяком случае, он был похож на тех работяг-шабашников из Армении, что пару лет назад строили у нас ферму. Так что акцент мне не пригрезился.
Когда подошли к остановке, было уже совсем темно. Оказалось, мы едем в разные стороны, и автобус моего спутника пришёл раньше, хотя раньше должен был прийти мой. Видимо, мой сломался. Надо было ждать следующий, последний.

Ветер не ослабевал, а мороз усиливался. Дырявая будка на остановке ни от чего не спасала. От «погони» и страха я на какое-то время согрелась, но это тепло быстро и без остатка ушло, я начала замерзать.
Когда к остановке подошёл парень, я уже не чувствовала ни рук, ни ног, и вообще мало что чувствовала. Как водится, подошедший спросил, к какому я автобусу, я попыталась ответить, но не смогла – мышцы лица не слушались. Парень внимательно пригляделся ко мне и сказал: «Так вы совсем замёрзли. Ну-ка быстро бегать-прыгать! Руки разжимаем-сжимаем… бегаем-бегаем… прыгаем-прыгаем…» И мы, как два идиота, бегали вприпрыжку туда-сюда возле остановки. В конце концов я и правда пришла в себя.
Парень (в свете фар проезжающих машин я рассмотрела, что он, скорее, молодой мужчина, лет тридцати) ехал в Брянск, то есть в другую сторону, но теперь уже мой автобус пришёл раньше. Парень подал мне сумку, посадил в автобус и зачем-то представился: «Меня зовут Анатолий Бушуев. Может, когда-нибудь ещё встретимся».
Нет, больше наши пути не пересеклись. Не знаю, что он делал в нашей деревне, он был явно не местный – правильная речь без малейших диалектных интонаций, городская одежда, и фамилия не местная.

Приехав, я мысленно похвалила себя за то, что на этот раз все уроки сделала дома, попросила у тёти Кати таблетку аспирина и легла спать. Через какое-то время у меня начался жуткий озноб, я положила поверх одеяла тот самый, стыренный в Германии ковёр (я спала на диване, который в дневное время украшался этим ковром), и он в сочетании с аспирином помог мне согреться и заснуть. Утром встала, как ни в чём не бывало.

Завтракали вместе, дядька был не на дежурстве. Он, как обычно, нарезал окорок. И тут меня снова переклинило, но уже как бы в другую сторону. Чёрт побери, я вчера за вечер два раза могла помереть – могла быть убитой бандитом (если б армянин им оказался) и могла окочуриться от холода, так никогда и не попробовав это чудо!.. Не дрогнувшей на этот раз рукой я взяла большую пластинку, свернула её в трубочку и начала есть. Без хлеба. Тётя Катя опешила, а дядька ехидно ухмыльнулся.

Конечно, это была очень вкусная штука. Но не вкуснее той ветчины, которую я втихушку срезала с «неприкосновенного» сала. А если сравнивать с хамоном, который сын с невесткой – уже в теперешние времена - привозили из Испании, то ничуть не хуже хамона. На вкус они -  и та ветчина, и тот окорок, и этот хамон – практически одинаковы. Но окорок был нежнее: хамон, свернутый в трубочку, не так бы легко жевался.

Comments

Людмила Ханыкова
Nov. 10th, 2014 02:00 pm (UTC)
Валентина, Вы очень интересно пишете! И глубоко! Вот как Вы сравнивали отца и дядю! Я вот наблюдаю в разных семьях - братья или сёстры бывают совсем разные. Я однажды спросила у одной женщины: Вот ведь в одной семье выросли, а разные" И она мне ответила, что семья одна, а родители при рождении второго ребёнка уже не те, когда рождали первого и т.д. Наверное это так.
Я уже много у Вас прочитала, спасибо!
valentina_ak
Nov. 10th, 2014 02:38 pm (UTC)
Это Вам спасибо, новый человек – приятный сюрприз :)

У меня три сестры, и все мы очень-очень разные :) Действительно, почему?
Надо подумать над ответом, который Вы (Вам) предложили.

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner