Valya (valentina_ak) wrote,
Valya
valentina_ak

Categories:

Хамон

Я так много написала о своём детстве, о годах учёбы в институте, но вот два последних школьных года как бы выпали из моих «Воспоминаний». Наверно, это неправильно. Вспоминать так вспоминать – всё, а не выборочно. В общем, восполняю пробел.
* * *
Той деревенской школе, где я училась, не очень везло на молодых учителей. То есть в некотором смысле везло – иногда после института приезжали очень неплохие ребята, вокруг них всегда возникало что-нибудь новое и интересное – и «кружки» экзотического для нас, деревенских детей, содержания, и специфическая атмосфера присутствия городских интеллигентов, да ещё молодых. Но, к сожалению, долго они у нас не задерживались.
Так, когда я уже училась в средних классах, очередная семейная пара молодых специалистов, отработав у нас по распределению положенный срок, уехала в город. Она преподавала английский, а он – физику. И, надо сказать, физиком он был хорошим, несмотря на молодость. А, может, как раз благодаря тому.
Он вообще отличался в лучшую сторону от наших не очень молодых учителей-мужчин. Мне казалось, что ему самому было интересно на уроке, он и объяснял не занудно, и успевал отслеживать реакцию класса, а замечания делал хоть ироничные, но не обидные. И не пил. Его жена, насколько я помню, тоже была хорошим преподавателем.
А когда я закончила 8-й класс, они уехали. Это был конец 60-х.

К тому времени я уже определилась с предпочтениями в учёбе. Хотя училась на «круглые пятёрки» по всем предметам и очень любила литературу, решила всё же «сделать упор» на математику и физику. Про литературу, когда я только заикнулась о том, чтоб пойти в педагогический на филфак, мама сразу сказала: «Литература от тебя никуда не денется, хоть какую специальность получи. Всё равно будешь читать всю жизнь. А что такое преподавать литературу в школе – ты ж уже сама знаешь».
Да, я знала, и мама знала, что говорила. Она была учительницей русского и литературы в нашей школе.

Каждый вечер она садилась за подготовку к занятиям – проверять большущую стопку тетрадок, писать «планы», что-то читать (хотя всё уже давным-давно было прочитано-перечитано), и, чтоб ей немного помочь, я часто тоже садилась с ней,  проверяла тетрадки своего класса и параллельного. Иногда, правда, если в доме было сильно холодно, я проверяла тетрадки не за столом, а лёжа на печке.
Позже мне мама стала доверять и работы старших, особенно диктанты и изложения. Как и мама, я ставила на полях красным карандашом палочки и «птички» соответственно найденным орфографическим и синтаксическим ошибкам. Сочинения старшеклассников читать мне было даже интересно, но я не умела их оценивать «за литературу», только ошибки могла исправить.
Почерки кое-кого помню до сих пор. Хотя тексты почти все забылись.

В общем, да, я хорошо представляла работу учителя, особенно в деревенской школе, и как-то мне туда не очень хотелось. То есть филфак отпадал по определению. А хорошая подготовка по математике и физике давала больше возможностей для выбора специальности, чем чисто гуманитарная направленность, не обязательно было идти в пед на физмат. Для пущего эффекта я ещё и поступила в заочную физико-математическую школу при МФТИ.
А тут физик уехал, и его часы отдали другим учителям, которые, несмотря на куда больший опыт преподавания, сильно проигрывали ему в профессионализме.

И дома было решено (я предложила, родители поддержали), что учиться в 9-10 классах я буду в районной школе, а жить – у родственников, в семье папиного младшего брата. С родственниками договорились.

От нас до районного центра всего километров 15, автобусы уже ходили ежедневно. По теперешним временам, родители, имея какую-никакую машину, могли бы – при большом желании – по утрам возить ребёнка в школу за 15 километров, а к вечеру забирать, но то были не теперешние времена. Машин ни у кого в деревне не было, не только у нас. А каждый день ездить автобусом, плюс сорок минут идти до остановки, да стоять неизвестно сколько на этой остановке в любую погоду (автобусы ходили ежедневно, но часто опаздывали или вообще ломались) – было не лучшим вариантом.

В нашей школе периодически работали «англичанки» (учительницы английского), которые приезжали из Сещи, военного городка, а городок примерно в тех же 15 километрах от нас, что и районный центр. Это были молоденькие офицерские жёны («лётчицы»), которые не смогли устроиться на работу ни в гарнизоне, ни в соседнем посёлке.
Я про каждую представляла, как она по утрам и после работы идёт в дождь или в метель через пустынное поле, мимо кладбища, вечерами стоит на  остановке - а домов никаких поблизости нет, только поле, дорога и лесополосы вдоль дороги.  Представляла, и мне было всех их ужасно жалко, и даже как-то тревожно за них.
Дети из дальних деревень ходили в нашу школу тоже пешком, тоже в любую погоду, и идти было подальше, чем до остановки, но они ходили компанией, ожидали друг друга после занятий и шли вместе, так было и безопасней, и веселей.
Сама я, если нужно было куда-то ехать,  почему-то не боялась ни идти полем, ни стоять на остановке. Но родители, конечно, боялись, поэтому оставался вариант с приездом домой раз в неделю. В субботу, после занятий - домой, а вечером в воскресенье – обратно.

Младший папин брат, С., много лет работал шофёром в пожарной части. По-моему, он чуть ли не сразу после войны туда устроился и проработал там почти до пенсии. При этом он был дальтоником, цвета различал очень плохо, но, работая на пожарной машине, он, наверно, особо и не парился – красный или зелёный на светофоре. Про его дальтонизм я узнала, когда стала жить в их доме. И вообще в тот период я узнала очень много нового.

Папа и его младший брат были полными антиподами. (Два их самых старших брата погибли на войне, про одного сообщили, что «пропал без вести», но ясно же, что тоже погиб).
Если сравнивать дядю и отца (а сравнивать я буду), то в процессе могут возникнуть ассоциации с Хорем и Калинычем,  с поправкой, конечно, на эпоху. Всё-таки конец 60-х прошлого века – это не середина 40-х позапрошлого. И, хотя внятной аналогии тут нет, я не раз вспоминала  тургеневских мужиков при более близком знакомстве с дядей и невольном его сравнении со старшим братом.

Отец был довольно рослым и худощавым, со светло-голубыми глазами, С. – невысоким и коренастым, черноглазым. Отец рано поседел (помню его только седым), но не полысел, а С. имел обширную лысину в обрамлении чёрных волос. Отец, несмотря на то, что его работа (партийная) предполагала «хорошо подвешенный язык», был молчуном, а дядюшка ох как любил поговорить! Когда не было собеседника, он сам себе наизусть читал стихи, которые учил в школе. По-моему, он помнил абсолютно все стихи из школьной программы, с первого по десятый класс.

Впрочем, вряд ли С. учился в десятом классе. Когда началась война, ему было неполных 16 лет. А у отца образования было побольше – он ещё до войны успел закончить десятилетку и техникум.

Отец попал на фронт в самые первые дни войны, а С. воевал с сентября 43-го, после освобождения Брянской области от оккупации. Ему как раз исполнилось 18, и его отправили на фронт вместе со всеми, кого в этот момент отправляли.
Вернулись оба не сразу после Победы, отец - потому что его часть ещё и после Победы воевала с власовцами, а С. – потому что женился в Германии на синеглазой радистке (которую звали, конечно же, Катя), и она ещё какое-то время после войны должна была там, в Германии, выполнять свою работу.
Отец пришёл домой с солдатским вещмешком, а С. привёз огромную кучу немецких вещей (швейную машинку, ковры и тому подобное). Ну, не знаю, может, это было тёти Катино «немецкое приданое», а, может, «совместно нажитое имущество» за период пребывания в Германии. Часть вещей прекрасно сохранилась, я их видела. Один ковёр висел на стене, второй лежал на диване (этот, правда, слегка потёрся), на ножной швейной машине старшая двоюродная сестра С-на частенько шила. В остальное время машинка стояла, укрытая красивой накидкой, тоже немецкой.

Как известно, тургеневский Калиныч был заядлым охотником, и именно по этому параметру сходство отца с Калинычем было наиболее существенным. Он тоже обожал охоту. Не припомню, чтоб его брат так же сильно увлекался ею.

Но главное различие братьев было в другом.
Смешно употреблять словосочетание «разница мировоззрений» применительно к простым советским людям (советский народ обязан был иметь единое для всех мировоззрение), однако именно разница мировоззрений у родных братьев и оказалась для меня совершенно неожиданным и даже неприятным открытием.


Как выяснилось, знакомство с Европой произвело на С. сильнейшее впечатление. При том, что жили они с тётей Катей не где-нибудь в хорошо обустроенном месте, а в разрушенном Берлине, а по пути до Берлина европейские города и сёла он видел тоже не в самом лучшем их виде, при всё этом С. вернулся с твёрдым убеждением, что человек должен иметь добротный дом и крепкое хозяйство, а в кладовке должен висеть вяленый окорок. Какие крамольные мысли поселились бы в его голове, если б он увидел Европу в мирное время, даже представить себе не могу.

Тургеневский Хорь, как и мой дядька, тоже проявлял сильный интерес к реальной «забугорской» жизни, расспрашивал о ней гостившего барина.
«Всех его расспросов я передать вам не могу, да и незачем; но из наших разговоров я вынес одно убежденье, которого; вероятно, никак не ожидают читатели, — убежденье, что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо — то ему и нравится, что разумно — того ему и подавай, а откуда оно идет, — ему всё равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов».


Не просто неожиданное - поразительное обобщение, однако, сделал барин-писатель!

Впрочем, возможно, что не только Европа повлияла на дядюшкины взгляды, предпосылки к таковым имелись ещё раньше.
Отец в своих воспоминаниях писал (я уговорила его написать, поэтому он обращается ко мне):
«Твой дед Иван Евсеевич относился к беднякам, так как в основу (основу деления на бедняков, середняков и кулаков – В.К.) шли земельные наделы. У него был один надел – 4 десятины, семья – четыре сына, две дочери и дальний родственник со стороны матери, да мать с отцом, вот и выходило 7 человек ртов. Дед Иван был хороший плотник. С этим ремеслом был в Манчжурии и Китае. В хозяйстве было 2 лошади и 3 коровы. Землю было кому и на чём обрабатывать. <…> В целом наша семья жила лучше тех, кто имел много земли. Два твоих дядьки, Пётр и Николай, освоили сапожное дело и были отличными мастерами. Заработки были хорошие. Деньги в хозяйстве водились, всё было сосредоточено в руках бабки Маши, она держала исправно хозяйство».


Надо сказать, что «дальний родственник» был вовсе никаким не родственником, а «помощником по хозяйству со столом и проживанием», или, как грубо когда-то говорили – батраком, слугой. Дело в том, что дед с семьёй переехал в деревню из города, когда там (в 1918 г.) начался голод, и бабушка, происходившая из мещанского сословия, не имела навыков крестьянской работы, даже запрягать лошадь не умела. А дед подолгу бывал в отъезде. Вот и взяли «помощника», у которого не было своего угла и которого положение работника, похоже, вполне устраивало.
Во всяком случае, он не заложил хозяев, не сообщил «куда следует» об истинном положении дел. Если б донёс, то деда в начале 30-х, несомненно, раскулачили бы – в первую очередь раскулачивали тех, у кого была наёмная рабочая сила. А так и семью не тронули, и сам «родственник» спокойно прожил жизнь, имея крышу над головой. Про этот «скелет в шкафу» я узнала от дядьки, а родители, «припёртые к стенке», факт отрицать не стали – мама («раз уж сказали…») подтвердила, а отец только хмыкнул и хитро улыбнулся.

Когда семья деда вступила в колхоз в 1930 году - колхоз назывался прямо-таки по-платоновски - «Сознание», С. был совсем мал, и, казалось бы, его собственное сознание не должно было иметь и нести на себе в будущее отпечатки доколхозной «единоличной» жизни, но, видимо, имело и несло, а потом ещё Европа добавила.

Так что, несмотря ни на какие препоны, дядька реализовал свои убеждения по части дома, хозяйства и окорока.
Обзавестись большим хозяйством по месту жительства, в районном центре, он не мог (было «не положено»), поэтому нашёл простой выход: договорился с какой-то одинокой старушкой из соседней деревни и определил к ней свою живность. У него была и корова, и свиньи, а одно время даже овцы и гуси. Старушка, видимо, была ещё вполне бодрая и могла покормить скотину, когда дядька дежурил в своей пожарке, а в свободное от дежурств время он ездил в деревню на мотоцикле и активно занимался хозяйством сам. Строил-ремонтировал-чистил хлевы, заготавливал сено, помогал бабке с огородом. Свой огород возле дома у С. тоже был, но небольшой.

Как они там договаривались о разделе продукции, я не знаю, но уверена, что сотрудничество было взаимовыгодным. Бабка с сенокосом уже не справлялась – ни сама косить, ни людей нанять, и вряд ли она могла бы держать корову, а свиней кормить тоже было непросто – им, кроме крапивы летом и картошки зимой, требовалось покупать комбикорм или какую-нибудь другую «посыпку», что было проблематично и не дёшево, или же надо было каждый день носить сетками хлеб из магазина. С. избавил её от всех этих забот.

Молоко, не покупное, было в доме у родственников почти всегда, пока корова не запускалась, а вот домашнего творога и сметаны почему-то не было. Может быть, бабке доставалась большая часть молока, а на мясо она, видимо, сильно не претендовала.
Недостаток вкусной молочки восполняла я, привозя еженедельно кулёк творога, пол-литровую банку сметаны и трёхлитровую банку молока. Благо, к этому времени обязательную сдачу молока государству отменили, да и старшие сёстры уже учились, дома оставалась только младшая, так что родители за неделю могли «собрать» и сметаны, и творога. Но с мясом у нас дома по-прежнему было неважно, мягко говоря.

Позже, когда я уже совсем уехала, а одна из сестёр, наоборот, вернулась,  ситуация изменилась в лучшую сторону, и сестра припоминает, что и у родителей на чердаке иногда тоже висел окорок. Ну, так понятно – пока мы все жили дома, то зарезанного поросёнка даже в виде сала и солонины не удавалось растянуть на весь год, какой уж там окорок. Выращивать же много свиней, как это делал дядька, «по-честному» было просто невозможно.

А мяса мне всегда хотелось безумно… Жареного, варёного, вяленого – любого. И цвет копыт на тех ногах, что висели в дядькиной кладовке, не имел для меня никакого значения. Как и то, чем кормили свиней: крапивой, картошкой, зерном, печёным хлебом или желудями.

Дядька обычно нарезал окорок сам, большими, но очень тонкими пластинками. И вот, когда я в первый раз увидела их на тарелке - нежно-сочные (как подсказывали глаза), с радужным блеском – меня переклинило от благоговения и от стеснения. Рука не поднялась,  не протянулась к тарелке…
Я сказала, что я не ем «сырое мясо». Превратив, таким образом, почти ежедневное лицезрение висящего или нарезанного окорока в источник пытки.
Как отыграть назад, я не знала. Вот если б мне настойчиво предлагали… но никто не настаивал, не уговаривал. Не ешь – и не надо. А таскать потихоньку, как в детстве я таскала ветчину, отрезая её от кусков сала, оставленных «на покос» и строго хранимых как «неприкосновенный запас», я, естественно, не могла. Во-первых, мне уже не 7 лет, во-вторых – не дома.

Бабку – да, С. избавил от хлопот, зато сильно напрягал отца. В чём бы у него ни возникала необходимость – «достать» кирпич, чтоб сделать пристройку, или же нужны были какие-нибудь «столбики» и «жерди» для ремонта хлева или забора, или те же корма – первым делом он ехал к отцу, полагая, что тот может «взять» нужное в колхозе.

Заканчивались эти визиты всегда одинаково. С. возвращался домой злой, как чёрт, и начинал громко и долго высказывать всё, что думает о старшем брате. Попутно доставалось и средствам массовой информации, которые (и газеты, и радио, и ТВ) С. называл общим словом – брехня, и партии как таковой вместе с ЦК КПСС, и основоположникам марксизма-ленинизма, и в целом стране, в которой нельзя купить ни кирпича, ни корма для скотины, ни… что там ему ещё требовалось.

Я всегда вступалась за отца: «Ну, не воровать же ему!» На что дядька отвечал: «Во, ещё один строитель комюнизьма! Да при вашем комюнизьме если не воровать, то жрать совсем нечего будет!»

Утихомиривала его обычно тётя Катя, обещая встретиться и поговорить «с кем надо». Она работала в местной администрации (поссовете) и знала всех, «кого надо». После её обещаний дядька ещё некоторое время возмущался тем, что придётся «за свои же кровные» кому-то кланяться и, мало того, ещё и «давать на лапу».
Но постепенно успокаивался и иногда говорил как бы сам себе: «Да, это я щас тут разболтался, лежу на диване… при Сталине меня давно бы уже загребли». И как-то раз даже конкретизировал, кивнув на С-ну (старшую): «Вон, она бы первая донесла!» Между прочим, в этом я с ним мысленно согласилась. У них были сложные отношения и у обоих отвратительные характеры, и – не сомневаюсь – она донесла бы.

Нападки на отца меня огорчали неимоверно. При том, что ум тихонько подсказывал: «Дядька во многом прав…», - душа не принимала его правоты. Утешала я себя тем, что не 18-й год на дворе, нет гражданской войны, до смертоубийства дело не дойдёт, и что – тьфу-тьфу-тьфу -  какого-нибудь нового Сталина пока что нет, никого не посадят.

Между собой братья тоже периодически вели «дебаты», при этом отец, как человек искренне «идейный», не отступался от своей веры в идею, какие бы аргументы ни приводились. И опять у меня всплывали ассоциации с Хорем и Калинычем.
Вот заменить «господина Полутыкина» верой в коммунистическую идею, и очень похожи становятся споры братьев на диалог Хоря и Калиныча:
«Уж ты, Хорь, у меня его не трогай», — говорил Калиныч. «А что ж он тебе сапогов не сошьет?» — возражал тот. «Эка, сапоги!.. на что мне сапоги? Я мужик...» — «Да вот и я мужик, а вишь...» При этом слове Хорь поднимал свою ногу и показывал Калинычу сапог, скроенный, вероятно, из мамонтовой кожи. «Эх, да ты разве наш брат!» — отвечал Калиныч. «Ну, хоть бы на лапти дал: ведь ты с ним на охоту ходишь; чай, что день, то лапти». — «Он мне дает на лапти». — «Да, в прошлом году гривенник пожаловал». Калиныч с досадой отворачивался, а Хорь заливался смехом, причем его маленькие глазки исчезали совершенно».


Как и Хорь, С. испытывал определённый пиетет к образованности, и говорил про младшую дочь: «Людку выучу! Последние штаны отдам, а выучу!» Наверно, эти намерения в источнике имели и капельку зависти к брату, к более образованной семье брата.
Хорь, похоже, тоже слегка завидовал непутёвому приятелю: «Этому шалопаю грамота далась, — заметил Хорь, — у него и пчелы отродясь не мерли».

Впрочем, что касается отца, то тут правильнее было бы сказать, что грамота далась, а пчёлы – мёрли. Это никакая не метафора, просто пчёлы у отца и правда не задерживались: то ли мёрли, то ли улетали, не помню уже.

Так или иначе, окорока в кладовке у дядьки не переводились. И вид их там, висящих, или в нарезанном виде на столе по-прежнему вызывал у меня мучительные ощущения. Но, поскольку жизнь моя в тот период была очень насыщенной, на мыслях о еде сильно зацикливаться было некогда.

Может, я бы и не стала особо напрягаться с учёбой, училась бы «одной левой», уверенная, что и так прекрасно справлюсь со школьной программой, но учителя из районной школы (они получали зарплату в поссовете) почему-то сочли своим долгом «предупредить» тётю Катю, что «это на фоне деревенских детей Валя круглая отличница, а здесь она так хорошо учиться не будет». О чём тётя Катя мне и сообщила с весьма довольным выражением лица.
«Предупреждение» удивило меня отсутствием всякой логики. Ведь я с пятого класса на районных олимпиадах занимала первые места, обходя лучших учеников их школы – с чего бы это «на фоне деревенских детей»?.. Я удивилась, но, на всякий случай, решила подстраховаться, записалась на все факультативы.

Младшая из двоюродных сестёр училась классом старше меня и была «крепкой хорошисткой». Первое время тётя Катя, приходя с работы в дни выдачи учителям зарплаты, с видимым удовольствием рассказывала, кто из учителей похвалил Люду, а потом учителя вдруг, как сговорившись, забыли про «деревенский фон» и стали безудержно нахваливать тёте Кате меня, забывая сказать что-нибудь хорошее про её дочь. Что, конечно, родственников расстраивало.
На наших отношениях с Людой это не сказывалось, она была хорошей девчонкой, и мы прекрасно ладили. Тем более что круг общения у каждой из нас был свой, и интересы тоже разные - делить, как говорится, нам было нечего.

После школы Люда поступила в институт, я училась в десятом, а в остальном ничего не изменилось: дядька всё так же ругал советскую действительность, а я всё так же несла на себе добровольно взятый крест – «не ем сырого мяса». И так же, по субботам, я уезжала домой, а в воскресенье вечером возвращалась.

В конце ноября – да, это была поздняя осень – темнело рано, снег ещё не выпал, я шла через поле к автобусу. Особого мороза не было, чуть ниже нуля, но ветер был такой сильный, что шла я с трудом. Ветер дул со всех сторон как бы одновременно, и, как ни повернись – всё равно получалось - в лицо. И буквально раздевал, полы пальто болтались где-то в воздухе, совсем не прилегая к телу. Да ещё сумка…. В ней, как обычно, трёхлитровая банка молока, и творог, и сметана… Да ещё учебники и тетрадки – часть уроков на понедельник я делала дома. Сумка тяжеленная, но ветром её крутило то по часовой стрелке, то против, и меня постоянно заносило то влево, то вправо. И вдруг позади себя я услышала голос: «Девушка, стойте!» Голос был с явным кавказским акцентом.

Моя всегдашняя смелость почему-то мгновенно улетучилась, сердце ёкнуло, и я побежала, если можно так выразиться. Ноги передвигались не так уж быстро, а вот мысли – да, заметались в панике, как бешеные. Зачем бегу к остановке? – Там ведь сейчас нет людей! Бежать через поле влево к домам? – Но они далеко, а вспаханное поле замёрзло, сплошные кочки, сразу ногу сломаешь! И назад никак нельзя!..
Тот, кто гнался за мной, видимо, тоже увеличил скорость, потому что его голос я услышала ещё ближе: «Стойте!»

Наверно, моё подсознание идентифицировало уровень опасности не как наивысший, поскольку бросить сумку мне в голову не пришло. Через несколько секунд человек с акцентом догнал меня и, еле переводя дыхание, сказал: «Давайте я вам сумку помогу нести». Ух, с какой радостью я отдала её своему «преследователю»! В сумерках я не очень хорошо разглядела его лицо, но это, наверно, был армянин – во всяком случае, он был похож на тех работяг-шабашников из Армении, что пару лет назад строили у нас ферму. Так что акцент мне не пригрезился.
Когда подошли к остановке, было уже совсем темно. Оказалось, мы едем в разные стороны, и автобус моего спутника пришёл раньше, хотя раньше должен был прийти мой. Видимо, мой сломался. Надо было ждать следующий, последний.

Ветер не ослабевал, а мороз усиливался. Дырявая будка на остановке ни от чего не спасала. От «погони» и страха я на какое-то время согрелась, но это тепло быстро и без остатка ушло, я начала замерзать.
Когда к остановке подошёл парень, я уже не чувствовала ни рук, ни ног, и вообще мало что чувствовала. Как водится, подошедший спросил, к какому я автобусу, я попыталась ответить, но не смогла – мышцы лица не слушались. Парень внимательно пригляделся ко мне и сказал: «Так вы совсем замёрзли. Ну-ка быстро бегать-прыгать! Руки разжимаем-сжимаем… бегаем-бегаем… прыгаем-прыгаем…» И мы, как два идиота, бегали вприпрыжку туда-сюда возле остановки. В конце концов я и правда пришла в себя.
Парень (в свете фар проезжающих машин я рассмотрела, что он, скорее, молодой мужчина, лет тридцати) ехал в Брянск, то есть в другую сторону, но теперь уже мой автобус пришёл раньше. Парень подал мне сумку, посадил в автобус и зачем-то представился: «Меня зовут Анатолий Бушуев. Может, когда-нибудь ещё встретимся».
Нет, больше наши пути не пересеклись. Не знаю, что он делал в нашей деревне, он был явно не местный – правильная речь без малейших диалектных интонаций, городская одежда, и фамилия не местная.

Приехав, я мысленно похвалила себя за то, что на этот раз все уроки сделала дома, попросила у тёти Кати таблетку аспирина и легла спать. Через какое-то время у меня начался жуткий озноб, я положила поверх одеяла тот самый, стыренный в Германии ковёр (я спала на диване, который в дневное время украшался этим ковром), и он в сочетании с аспирином помог мне согреться и заснуть. Утром встала, как ни в чём не бывало.

Завтракали вместе, дядька был не на дежурстве. Он, как обычно, нарезал окорок. И тут меня снова переклинило, но уже как бы в другую сторону. Чёрт побери, я вчера за вечер два раза могла помереть – могла быть убитой бандитом (если б армянин им оказался) и могла окочуриться от холода, так никогда и не попробовав это чудо!.. Не дрогнувшей на этот раз рукой я взяла большую пластинку, свернула её в трубочку и начала есть. Без хлеба. Тётя Катя опешила, а дядька ехидно ухмыльнулся.

Конечно, это была очень вкусная штука. Но не вкуснее той ветчины, которую я втихушку срезала с «неприкосновенного» сала. А если сравнивать с хамоном, который сын с невесткой – уже в теперешние времена - привозили из Испании, то ничуть не хуже хамона. На вкус они -  и та ветчина, и тот окорок, и этот хамон – практически одинаковы. Но окорок был нежнее: хамон, свернутый в трубочку, не так бы легко жевался.
Tags: 60-е, 70-е, детство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments