Valya (valentina_ak) wrote,
Valya
valentina_ak

Categories:

Ещё раз к национальному вопросу

После прочтения одной статьи решила вспомнить моменты событий тех времён, а также свои ощущения и мысли, связанные с темой межнациональных отношений.

Начать хочу с семьи. Ведь в каждой семье хоть иногда, прямо или косвенно, касались и касаются вопроса национальной принадлежности, тех или иных его аспектов. В конце концов, слово «нацмен» и словосочетание «дружба народов» существовали и имели широкое распространение в одну и ту же эпоху, только одно из них употреблялось на бытовом уровне, а второе – на официальном.

Странно, что я не помню ни одного разговора с отцом на национальные темы, хотя мы много о чём с ним говорили.


Похоже, национальные различия его не очень интересовали, не впечатляли и проходили как-то по «поверхности» сознания. Даже из его военных историй – про войну он рассказывал охотнее всего – однозначно следовало, что он воевал не с немцами, а с фашистами, не чувствовалось в этих рассказах ненависти к немцам как таковым. Вот послевоенные подростки, многие, люто ненавидели немцев вообще, и, мама рассказывала, частенько отказывались учить немецкий язык. Впрочем, отказываться учить язык могли и по причине лени, оправдывая свою лень якобы соображениями высшего, национального, порядка, такое тоже вполне вероятно.

Рассказывал отец про случай с дедом в Китае (как его оттуда «выдворили»), но, опять же, не заметно было какого-нибудь личного или «обобщённо-оценочного» отношения к китайцам.

Вот разговоры с мамой на национальные темы я помню.

Мама выросла в деревне, где жили, помимо русских крестьян, и потомки ссыльных польских шляхтичей. А деревня почти граничила с Белоруссией. Про белорусов мама говорила, что это «самая близкая русским нация». Украинцев она тоже считала  «родственными», хотя и в меньшей степени.

Про деревенских поляков говорила, что они не считали остальных жителей ровней себе, при том, что различий в образе жизни тех и других не было, и бытовых отличий «шляхта» от крестьян имела не много, и смешанные браки случались.

Рассказывала, как дедушка (в конце 20-х) пытался понять, на чём же базируется ощущение превосходства у соседей и во что реальное это превосходство выливается, если все живут одинаково. Объяснением было, конечно, - «кровь, память», а главное реальное отличие – «мы никогда не наденем лапти».

Действительно, поляки лапти не носили. Покупать «городскую» обувь они, как и крестьяне, могли себе позволить не очень часто, поэтому носили бог весть что. Дедушку это очень удивляло. Он мастерски плёл лапти, удобные и непромокаемые, на ногах они выглядели очень аккуратно, не то что те обмотки, в которых ходили шляхтичи. Но – не носили.

Длина юбок тоже соответствовала происхождению: у русских женщин – до середины щиколотки (иначе, как ни подтыкай, страшно неудобно работать в поле, а тем более в хлеву), у польских – до земли, или, как говорят сейчас, «в пол», поэтому их повседневная одежда выглядела более плачевно, чем у крестьянок.

Посуда тоже была знаковым, отличительным моментом. Собственно, не вся посуда – основная часть её была во всех домах одинаковой; у поляков, если и имелись какие-нибудь фамильные сервизы, то только в прошлом, к 20-м годам ничего не сохранилось. Но они не пили ни чай, ни молоко из стаканов – только из чашек.

Мама рассказывала и про обувь, и про юбки безо всякого злорадства, просто как факты, а про чашки – с уважением и даже с оттенком восхищения.

Будучи человеком позитивным по натуре, она с удовольствием рассказывала всякие хорошие вещи про людей, а если люди оказывались не одной с ней национальности, то это ничего не меняло в её оценке действий человека или его самого, или в отношении к нему.

До войны в той школе, где мама работала,  среди учителей были евреи и немцы – о них она вспоминала с не меньшей теплотой, чем об остальных коллегах.

Война ничего не изменила в её восприятии национальной принадлежности, её отношение к человеку по-прежнему определяли его личные качества.

На той части Брянской области, где находилась мамина деревня, в период оккупации действовало интернациональное подполье (потом про это даже сняли фильм «Вызываем огонь на себя», в нём почему-то городок с военным аэродромом называли не Сеща, как на самом деле, а Сеча, очень резало слух). Среди подпольщиков были и поляки, и чехи, воевавшие в немецкой армии.

Маму дважды водили на расстрел за связь с партизанами, но оба раза отпускали, отпускавшие как раз и были то чехи, то поляки, а являлись ли они членами подполья – она не знала. Помню её комментарий по этому поводу: «Если б приказали нашим полицаям, те бы точно расстреляли». И ещё говорила, что обычные солдаты-немцы у них не зверствовали, зверствовали только специальные карательные отряды СС, крымские татары и власовцы. Что не мешало ей хорошо отзываться о знакомых татарах. При этом мама не умела по разрезу глаз или форме носа определять национальность, да и не стремилась к этому.

Однако же интернационалисткой в полном смысле слова она не была. Существовала одна национальность, представителей которой она не любила за сам факт принадлежности к ней – цыгане. И ни рассказы Горького с его романтизацией цыган, ни экранные «Табор уходит в небо» и «Будулай» ничего не меняли. Могу предположить, что если бы у мамы был положительный личный опыт общения с цыганами, то он бы перевесил отрицательный, но такового не было.

В моей родной деревне национальный состав был однородным, и никаких межнациональных отношений не было. Или я ошибаюсь насчёт однородности, потому что в детстве просто не задумывалась об этом. А в последующие годы, начиная с 1971 г., мне довелось жить и в многонациональных городах, и за пределами России, и тогда уже задуматься пришлось.

Где бы я ни жила, лично ко мне как к русской претензий практически не было, но в целом по отношению к русским,  к России встречала всякое. От бытового высокомерия («Та шо ци кацапские шчи, жопу полошчи!», «Та в России и хлеба немае, одна ржа (рожь), Украина всю Россию кормит» и т.п.), до жёстко дифференцированных возможностей карьерного роста.

В Ташкенте, куда я приехала на работу по распределению, меня быстро ввели в курс дела по части перспектив (я работала на ВЦ одного из министерств): служебный «потолок» для русских и евреев – начальник отдела, для выходцев из соседних Среднеазиатских республик, казахов и корейцев (и, кажется, татар) – главный инженер. Начальником (министром, начальником ВЦ) и его заместителями могли быть только узбеки.

В общении я обратила внимание, что под русскими подразумеваются далеко не одни русские. И если слышала непривычное для моего, но привычное для местного уха выражение «русский хохол», то в душе хихикала, представляя, как бесился бы мой бывший однокурсник Шурик Лобода, откровенный, хоть и не сильно деятельный националист.

Бытового антисемитизма в Ташкенте в то время я не заметила.

Интересно, что факты национальной неприязни к русским на бытовом уровне меня сильно задевали, а полуофициальный национализм, вроде карьерных ограничений, я воспринимала совершенно спокойно – это не Россия, здесь многое по-другому.

Вообще же отношение ко мне на работе было прекрасным. И у меня те люди, с которыми я  общалась, вызывали искреннюю симпатию. Был ли город безопасным для меня, можно ли было гулять по нему в одиночестве с наступлением темноты? Мне с самого начала посоветовали не делать этого, я и не пробовала.

И ещё я очень надеялась, что не повторится та страшная история, о которой мне рассказали местные жители, очевидцы. Это было то ли в самом конце 60-х, то ли в начале 70-х. После футбольного матча «Пахтакора» с какой-то российской командой между болельщиками началась драка, которая переросла в резню. Огромная толпа шла по проспекту Навои и убивала русских (или похожих на русских). Несчастные прохожие пытались прятаться в парикмахерских, в магазинах, но их оттуда вытаскивали и в лучшем случае избивали. Причём, «охота на русских» продолжалась не один день, а целую неделю. Когда, наконец, это удалось подавить, в местных газетах написали лишь, что на стадионе была драка болельщиков.

Мне повезло, я запомнила Ташкент как прекрасный город, а не как мясорубку.

В конце 70-х, когда я уже жила в Днепропетровске, мне рассказали, что не так давно в городе были «выступления против евреев». Там я частенько сталкивалась с бытовым антисемитизмом.

Примерно в те же годы, в конце 70-х, знакомая из Тбилиси рассказывала про «волнения на национальной почве» из-за русского языка. Вроде бы его хотели сделать, как и в других республиках, государственным.

Вспомнилось и ещё много чего печального на эту тему. Нет, никогда тишь да гладь сама по себе не сопутствовала межнациональным отношениям. Удавалось за счёт больших усилий и средств что-то давить, а ещё больше - контролировать и не давать разгораться пламени.

Я бы предпочла не совсем понятной мне «дружбе» (как и любви) между народами продуманную (меж)национальную политику и соответствующие ей, столь же продуманные законы.

Tags: идеологическая пропаганда, из прошлого
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments