Valya (valentina_ak) wrote,
Valya
valentina_ak

Category:

Переезд, или смертельная необходимость

(Имена изменены, хотя, боюсь, это уже не имеет значения).

С Мишей и Ириной Ш-ми мы познакомились в 1987 году. Они приехали в наш городок позже, чем мы, и не «по вызову». (Вызов, то есть приглашение, организация или предприятие делали тем специалистам, в которых нуждались).
Город к тому времени стал практически «закрытым», были снесены такие временные виды жилья как вагончики и бараки, правда,  оставались ещё в большом количестве двухэтажные многоквартирные «деревяшки», перешедшие по умолчанию из разряда временных строений в постоянные.
То есть сюда уже невозможно было приехать «просто так» и получить прописку, какое-нибудь жильё и работу - приезжали либо «по вызову», либо «по блату». И, судя по тому, что Миша и Ирина довольно быстро получили комнату в благоустроенном семейном общежитии (при том, что никто из них не работал ни в нефтянке, ни в строительстве), «блат» был достаточно серьёзным.

За три года до того я пыталась помочь родственникам сменить место жительства и место работы. Моя родственница  и её муж работали на «большой земле» в мелиорации, жили в маленьком посёлке мелиораторов, имели там жильё – половину деревянного дома без удобств (комната и кухня с печкой). Посёлочек, хоть и находился не в глухомани, а рядом с федеральной трассой, был просто гиблым местом: пили там по-чёрному, пьяные драки случались очень часто, и, как мне объяснили, если никому не сломали руку или ногу и не проломили череп, то это и за драку не считалось.

Конечно, родственница хотела оттуда уехать. Надо было, во-первых, вытягивать мужа из этого алкогольного болота, во-вторых, решать проблему с маленькой дочкой: детей из садика привозили на час раньше, чем родителей с работы, и если дома никого не было, дети стояли целый час на улице. Практически рядом с трассой. А дочке не было и четырёх лет.

Я обещала узнать, могут ли они найти у нас в городе работу и какое-нибудь жильё с пропиской. Родственница имела ещё одну специальность – маляра-плиточника, а её муж был шофёром.
Я зашла в строительную контору, спросила, нужны ли такие рабочие, и сколько они зарабатывают. Дама в отделе кадров уточнила, какой разряд меня интересует, я попросила её посмотреть заработок по низшему разряду, чтоб можно было сориентироваться. Она уткнулась в бумаги: «Так, по нищему разряду, по нищему разряду…», - и назвала оклад. Получалось, что даже по «нищему разряду», если работают оба, прожить можно. Осталось узнать, дают ли места в общежитиях.

Конечно, требовался ещё и садик, и тут я знала точно – нечего и надеяться, но ввиду высокой женской безработицы в городе многие женщины предлагали услуги нянь, организовывая у себя что-то вроде домашней садиковской группы из 3-4 ребятишек. Негласно, конечно. Я уже прошлась по адресам и убедилась, что пристроить девочку будет можно.

А что касается жилья… Мы в то время тоже его не имели, хотя в приглашении «гарантировалось» получение квартиры в течение нескольких месяцев, жили в гостинице, и у меня были приятельские отношения с буфетчицей Верой. Я с ней поделилась планами помощи родственникам, и она, совершенно неожиданно для меня, «подключила» к моим заботам свою маму.  Я пришла к её маме и была не просто удивлена, а буквально сражена: мама Веры сказала, что может прописать и поселить у себя всех троих, поскольку квартира у них трёхкомнатная, 60 квадратных метров, а проживают в квартире только она и её муж, дети уже «отделились». Чтобы прописать человека в квартире, требовалось «лишних» 12 метров (то есть на каждого живущего должно приходиться столько же). По метражу квартира как раз позволяла прописать туда всех, о ком я хлопотала.

Услышать такое предложение от просто знакомых, когда даже близкие родственники боялись прописывать к себе кого бы то ни было (по тогдашним законам все прописанные в квартире имели одинаковое право на неё, и дальнейшая судьба квартиры зависела от порядочности подселившихся жильцов) - это, конечно, было из разряда фантастики. Но пользоваться этим удивительным случаем я не стала – мало ли какие неприятности мог причинить пьющий родственник этим добрым людям.

Реальным вариантом я считала только общежитие. Но – увы – вариант как раз оказался нереальным по причине отсутствия мест. «Родственный» переезд на север не состоялся.
А мы всё же, после двух лет жизни в гостинице, получили обещанную «двушку». И Мише с Ирой тоже как-то удалось обосноваться.

Миша устроился работать в ателье по ремонту телевизоров, Ира работу не нашла. Она говорила, что хотела бы делать маникюр на дому, она это умела делать великолепно, но, видимо, побоялась работать «подпольно», а на законных основаниях организовать всё было слишком сложно.
Удивительно, но даже как дипломированный сантехник она не смогла устроиться. Я не могла представить, как такие ухоженные руки с безупречным маникюром меняют краны, устраняют протечку… Ира всё это умела. И шить умела прекрасно, но на заказ не шила, только себе. Говорила, что у неё в этом есть «смертельная необходимость»: «У меня фигура, как колбаса – нет талии. Ну, не дала природа, не дала! Приходится одеждой делать талию…» И прекрасно получалось.

«Смертельная необходимость» хорошо выглядеть у Ирины объяснялась прежде всего тем, что она была то ли на 12, то ли на 15 лет старше мужа. Они официально состояли в браке.

Миша говорил: «Мне надо найти работу с хорошим заработком – жена, даже если сейчас устроится работать, скоро выйдет на пенсию, я должен быть кормильцем». Ире, вообще-то, было чуть за сорок, то есть пенсия грозила не так уж скоро, но всё равно Мишины слова звучали подкупающе-благородно. И не менее благородно выглядел Миша в ситуации с Ириной квартирой в Запорожье, куда он вселился, женившись на ней. У Ирины имелись дети – два сына, которые на момент маминого брака были подростками, и которым ко времени отъезда на север Ирина с Мишей построили двухкомнатную кооперативную квартиру. «Я должен был это сделать, раз занял их площадь».
Старший уже успел жениться и жил в новой квартире, а младший в новой был только прописан, жил пока в маминой.

Наше общение с Ш-ми было не слишком интенсивным и потому не обременительным, поговорить всегда было о чём, и единственное, что меня немного смущало – это Мишина тяга прихвастнуть и присочинить. Он даже придумал себе «помещичью» родословную, которой у него – в излагаемом варианте – просто не могло быть.

Ира, как и многие женщины на Украине, была не только хозяйственной, но и понимала толк в вещах. Мне она рассказывала про свои прекрасные чайные чашки из какого-то совершенно необыкновенного фарфора, которые она побоялась оставить детям, привезла сюда, несмотря на то, что везти хрупкую посуду тяжело и неудобно. В гости к ним мы ленились ходить, предпочитали, чтоб ходили к нам, так что моё желание посмотреть чашки оставалось неудовлетворённым.

Точно не помню, как долго продолжались наши приятельские отношения – года полтора, наверно. Закончились они не самым лучшим образом: у нас «забарахлил» телевизор, Миша взял его починить и не вернул. Первые месяца два мы напоминали ему, потом поняли, что бесполезно. Тогда цветные телевизоры были то ли дефицитом, то ли слишком дорогими – в любом случае, «толкнуть» имело смысл. Вскоре Миша исчез и из ателье, и из нашей жизни. Ира к нам приходить тоже перестала.

Через несколько месяцев мы встретились на улице, и она рассказала, что Миша уехал на заработки куда-то юг. Кажется, в Крым. Это было, конечно, очень оригинально - уехать на заработки с крайнего севера на юг, но чего не бывает в жизни.
Примерно через год мы опять случайно встретились. Ира всё ещё верила, что Миша вернётся, правда, пожаловалась, что деньги стал высылать крайне нерегулярно, всё реже и реже. Видимо, ресурс Мишиного благородства иссяк.

При очередной встрече – уже в 90-х – было ясно, что дела у Иры плохи. Я шла как раз мимо того общежития, где она жила, и увидела, с каким трудом она пытается подняться на невысокий подиум перед входом. Я помогла ей, она пригласила меня зайти к ней. К счастью, общежитие было современным, с лифтом. Ира жила, кажется, на 7-м этаже.
Она рассказала, что буквально вчера вышла из больницы, и что теперь она вообще в больнице живёт больше, чем дома: артрит, диабет… Ходит с большим трудом, ноги болят, не гнутся, а руки, к счастью, пока слушаются, только суставы болят и опухают. Но когда руки ещё не болели, она в больнице делала маникюр медсёстрам и врачихам, так что к ней там все хорошо относятся.

Мне захотелось сразу спросить, почему она не уехала домой, в Запорожье, и я начала выяснять это окольными путями, типа, как сыновья поживают? Ира сказала, что у них всё хорошо, младший тоже женился, оба работают, а невестки обе потеряли работу, их «конторы» прикрыли, и они теперь «мотаются по загранкам». Я поняла, что её невестки «челночат», и немного удивилась использованию сленга советских времён вместо уже привычного термина – «челночить»: на мой взгляд, нелёгкий труд «челноков» был делом куда более достойным, чем «мотание по загранкам» тех, кому это дозволялось в СССР.
Тогда я спросила, почему она не уезжает? Иру вроде даже испугал мой вопрос: «Ой, что ты! Что я там с таким здоровьем буду делать? Там у меня нет ни одного знакомого врача, а здесь меня все знают. Мне в больнице все лекарства дают бесплатно!»
Пенсию она в это время уже получала, но, кажется, по инвалидности.
За разговором Ирина поставила чайник, и я, наконец-то, увидела её любимые чашки. Они действительно были очень красивыми: тонкий полупрозрачный фарфор, изящнейший рисунок.
Про Мишу она конкретно сказала, что он «ждёт её смерти, чтоб занять квартиру в Запорожье». То есть от него ни слуху, ни духу.

В самом конце 90-х я опять увидела Ирину на улице – она нервно кричала на маленького мальчика и пыталась удержать его за руку. Увидев меня, она отпустила малыша, велела ему не убегать «дальше той скамейки» и начала мне рассказывать про свою невесёлую жизнь.
С год назад она упала и сильно ушибла позвоночник. Долго лежала в больнице. Её предупредили, что выпишут, не дожидаясь, когда она начнёт ходить, то есть кто-то должен будет её забрать и ухаживать за ней. Она позвонила сыновьям. Младший как раз потерял работу, он приехал с семьёй, мальчику сейчас 4 года.
Сын устроился работать вахтой, невестка ухаживала за свекровью.
Через несколько месяцев, когда Ирина встала на ноги, невестка тоже устроилась работать вахтой по две недели.
И теперь Ирина уже полгода приглядывает за внуком: «Это ад, настоящий ад. Он бегает, а я еле хожу. Я ничего не могу поднять, удержать, а надо хоть что-то иногда покупать в магазине, они закупают на две недели продукты, но хотя бы хлеб надо покупать. Я еле дохожу до магазина, а с ним же и гулять надо выходить… А когда приезжают – теснота, шум, мне некуда деться, и уйти не могу… Приедут с вахты, я начну «обивать пороги», просить, чтоб мне хоть какую-то конуру дали – любую, но отдельно…»
Я уже не спрашивала ни про Мишу, ни про отъезд. Что тут можно спросить, не усугубляя и без того негативные её переживания?

Больше я с Ириной не встречалась. А незадолго до моего отъезда по местному телевидению был показан сюжет, который произвёл на нас тяжёлое впечатление. Показали одну из «деревяшек», откуда уже выселили практически всех жильцов. В доме ещё работало отопление и был свет, но воду отключили. В доме проживало лишь несколько алкашей, и в одной из квартир жила Ирина. Она лежала на какой-то старой кровати в пустой ободранной комнате. Рядом, на разбитой тумбочке, лежали лекарства и стояла чашка – из тех самых. Видимо, оператору эта прекрасная чашка в окружающем убожестве не давала покоя – как он камерой ни крутил, она всё время была в кадре.

Значит, Ира всё-таки вымолила себе «отдельную конуру». Говорить что-то плохое в адрес тех людей, которые её сюда поселили, она, похоже, не хотела, ни на кого не жаловалась. Сказала что-то вроде «сама виновата в том, что так сложилась жизнь». Жалостливая тележурналистка тоже, видимо, понимала, что претензии предъявлять особо некому, посетовала только, что совсем больной человек, инвалид, живёт в таких условиях, и ей бы хоть где-то поближе к больнице жить, а не здесь, на окраине…

Как она, почти не ходячая, обходилась без воды в доме? Наверно, платила алкашам: и чтоб воду носили, и чтоб за продуктами и лекарствами ходили. Хотелось верить, что сын принимает  какое-то участие в её жизни.

Не знаю, почему у меня не сработал в тот момент мой внутренний сигнал «надо помочь».

Может, потому, что после нескольких лет работы с детьми-инвалидами я считала очень многие проблемы в «обычных» семьях преувеличенными, и если не надуманными и искусственными, то, во всяком случае, решаемыми без посторонней помощи.
Или в чём-то другом причина.

Ощущение, что надо было что-то сделать, а я не сделала, появилось гораздо позже. Но что – я и сейчас не представляю.
Tags: прошлое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments