?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Романтика (3)

Мне кажется, что сблизило нас отчасти то, что все мы были непьющими. То есть ни у кого из нас не появлялось желания выпить ни по поводу, ни без повода. Совпасть нам вчетвером в одном месте – это было вероятно примерно так же, как выиграть в лотерею, но совпадение случилось.
Мой организм резко отрицательно реагировал на любые спиртные напитки: крепкие и слабые, хорошие и плохие. Однако, стараясь вести себя «как все», я в студенческих компаниях и не пыталась отказываться, если все пили. И пару раз даже сильно напилась. Потом мне было очень плохо. Позже (после Ташкента) я пробовала отказываться, но не умела это делать так, чтоб меня, как белую ворону, не начинали клевать, или уговаривать. Мне было легче выпить немного и потом помучиться, чем отбиваться от наседающих. Эта бодяга продолжалась – страшно сказать – лет до сорока пяти. А тут так само собой вышло – никто не хочет.

То, что никто из нас четверых не курил, особого значения, думаю, не имело. Интересно, что выпить непьющему человеку могут предлагать очень настырно, а закурить некурящему всегда предлагают без давления, «для порядка», а там - как: хочешь, кури или не кури. Во всяком случае, я ни разу не видела, чтоб курить – заставляли. «Ты меня уважаешь?..»
В студенческие годы я, опять же «как все», иногда курила, но не втянулась.

Надо уточнить, что наша компания не курила в самом широком смысле: мы не курили ни сигареты, ни анашу (здесь говорили – план), и мы не жевали насвай (его многие называли нос). Насвай употребляли не только и даже не столько молодые, сколько взрослые и старики. Я не раз видела старушек, жующих насвай. Но у нас в общежитии старики не проживали (не могу представить стариков-узбеков в общежитии или в доме престарелых, разве уж они совсем никаких родственников не имеют), контингент был, в основном, молодой, и контингент этот, если говорить о его мужской части, чуть не поголовно (по Галкиным наблюдениям) курил анашу.

Не помню, чтобы в общаге так же массово пили пиво, хоть большинство и работало на пивзаводе.
Пьянки случались, да, но не шумные, как иногда бывало в студенческих общежитиях, а тихие, за закрытыми дверями. Пили, насколько я знаю, водку. Может, пиво шло в дополнение к водке, но основным алкогольным напитком в общаге оно не было.
Национальный состав женской части контингента был более пёстрым, чем мужской, среди парней явно преобладали узбеки. Русских парней (или хотя бы «условно русских»)  было очень мало (если вообще были). Работать на завод приезжали, большей частью, из мелких городков и из кишлаков, и, понятно, что парни оттуда приезжали чаще, чем девушки.

А каким ветром и откуда заносило на завод тех «условно русских» девушек, что не были молодыми специалистами, приехавшими по распределению, не представляю. Тем не менее, они составляли заметную часть живущих в общаге.
Некоторые девушки, независимо от национальности  (я, не располагая, как говорится, точными цифрами, и не желая сгущать краски, говорю «некоторые»), имели бурную личную жизнь. Галка делила их на два вида: «дуры» и «б…ди». Что касается «дур», я с ней соглашалась. Эти издалека приехавшие «условно русские» девушки хотели, в силу возраста и жизненных устремлений, выйти замуж, и как могли, пытались это осуществить. В тех условиях, что были.

И не то чтобы «за неимением гербовой…» или «на безрыбье…», нет. Узбеки-мужчины любого социального статуса и любого происхождения умели быть обходительными, вежливыми до вкрадчивости – девушки на это попадались, особенно те, для которых даже обыкновенная мужская вежливость оказывалась непривычной. Делали попытку за попыткой.
Галка говорила: «Дуры, потому что не понимают – узбеки на них не женятся никогда, они считают их б…ми».

Про тех, кого она сама называла «б…ми», я не знала, что и думать. Это были девушки-узбечки. Моё предположение, что они тоже хотят выйти замуж, Галка категорически отметала: «Какой замуж! Не надо им замуж – они на свободу вырвались! Когда нагуляются вволю, тогда вернутся в свои кишлаки. Там их замуж и выдадут. А здесь они не для того живут».

Возможно, Галка была права, и «свободолюбивые» девушки потом вспоминали годы в общежитии как лучшее время в своей жизни. Ну, не считать же «хлопковое» детство лучшим временем? Помощь матерям по хозяйству,  работа в поле, а с начала сентября и почти до до нового года – уборка хлопка. Учебный год для детей из кишлаков редко начинался хотя бы в конце осени.
Толку от того хлопка, что собирался поздно, когда уже шли дожди, не было никакого – для текстильной промышленности он не годился, лежал на складах гниющей ватой, но всё равно шёл в счёт выполнения плана. А это было важно. Я спрашивала у сотрудников, был ли у них в республике «хрущёвский голод» в начале 60-х, когда в СССР не хватало хлеба. Оказывается, не было: республика снабжалась зерном «из центра», и, если выполнялся план по хлопку, то и зерно поставлялось в предусмотренных объёмах. План по хлопку всегда выполнялся.

И будет ли лучшим временем для тех девушек время их семейной жизни в кишлаке? Боюсь, тут как в некрасовской «Тройке»: сначала «поживёшь и попразднуешь вволю», а потом – «Завязавши под мышки передник, перетянешь уродливо грудь, будет бить тебя муж-привередник и свекровь в три погибели гнуть». Ну, да, Некрасов писал о русской женщине, только, прошу обратить внимание - о смуглой чернобровой дикарке. А был ли в узбекской литературе свой Некрасов, рассказавший о жизни женщин в кишлаках (не старушек, старушки – отдельная тема), не знаю. Лично мне было очень грустно от того, что я видела.
 
Места в нашем общежитии иногда получали и те, кто работал не на пивзаводе, правда, «министерские» (вроде меня) – крайне редко, а работающих на других предприятиях пищепрома в общаге было не так уж мало.
«Министерских», строго говоря, было двое: я и Рустам. Рустам тоже работал на вычислительном центре, тоже был молодым специалистом, закончил местный университет и работал второй год. То есть мы с ним были знакомы ещё до того, как Гайбулла «выбил» мне общежитие. И когда я туда поехала в первый раз, я сразу подумала, как мне повезло, что Рустам тоже живёт в общежитии.
Пивзаводские ходили на работу и с работы пешком – завод был близко, а рабочие других предприятий, что жили в нашем общежитии, ездили туда и обратно тем же маршрутом, которым предстояло ездить и мне. Автобус останавливался метрах в 50-60 от общежития – недалеко, но идти надо было через кусты, а обходных путей - никаких, вокруг были канавы.
Рустам как-то сам всё понял, и мы договорились с работы возвращаться вместе.

Рустаму, как я узнала к своему великому удивлению, общежитие было совсем без надобности. Его родители, живущие в У-че, купили большую кооперативную квартиру для троих младших детей: Рустама, Руслана, который должен был через год вернуться из армии, и Наташи. Наташе было всего 17, однако она уже закончила хореографическое училище и работала в местном Большом театре (танцевала в кордебалете). Пока что в квартире жила одна Наташа, а Рустам отказался, но обещал родителям, что будет иногда наведываться и ночевать там и, если надо помочь в чём-то сестре, то будет помогать.
К балету Рустам относился довольно прохладно (как и я), и его – потом и наше совместное - присутствие на некоторых премьерах (которые проходили с участием Наташи) объяснялись желанием сделать ей приятное.

Мама Рустама была русская, а отец – узбек, разница в возрасте у родителей была очень большая. Оба эти момента вызывали у меня сильный интерес, Рустам рассказал семейную историю.

До войны у отца был друг – русский (наверно, приехал воевать с басмачами и остался, это моё предположение), к началу войны оба друга были женаты и имели детей, у русского – дочка, у отца – два сына. На фронте они воевали вместе. Русский не дожил до победы – умер в госпитале от ран ещё в середине войны. Перед смертью попросил друга позаботиться о его семье, если тот останется живым. Отец воевал до победы, вернулся, но к концу войны из его семьи никого не осталось – и мать, и дети умерли от какой-то инфекции. Жена друга тоже умерла, осталась дочка. Отец позаботился о ней, правда, своеобразно: он на ней женился. Ей было 16, ему 45.

Я подробно расспрашивала Рустама о его матери. Мне хотелось понять, кем она ощущает себя – русской или узбечкой.
С 16 лет, когда та её жизнь, прежняя, внешне резко прекратилась и началась другая (но старая-то не стёрта ластиком – осталось что-то и в памяти, и в душе),  как ведёт себя эта остаточная жизнь – не мешает новой, другой?  Рустам сказал, что его мама – настоящая узбечка, русского в ней – только русский язык, но и узбекский она знает не хуже. А язык не может ничему помешать, если есть, с кем поговорить на нём. В семье и отец, и все дети одинаково хорошо говорят на двух языках. Вот если б не говорили, и маме не с кем было бы перекинуться русским словом, тогда да…

Рустам присоединился к нашей девчачьей компании, и у нас появилась надежда, что наконец-то мы начнём бывать в горах. То, что нам не следовало выезжать туда одним – было ясно всем.

Весной 1971 года, когда я училась в 10 классе, моя старшая сестра, в соответствии со своим первым образованием, работала в геолого-разведочной экспедиции, и жила она в то время в посёлке Колхозчиён, недалеко от Самарканда и совсем рядом с Пенджикентом. Она пригласила меня (или я сама напросилась – уже не помню) приехать к ней на весенних каникулах.

Там, в долине Зарафшана, среди гор, в конце марта цвели сады – персики и миндаль, и что-то ещё, сады окутывали долину розовой и белой дымкой. Я всем сердцем восхищалась нежной красотой,  разлитой по предгорьям, а к горам, возвышающимся над этой красотой, чувствовала нечто большее, чем восхищение – я чувствовала физическое притяжение.

Когда я приехала к сестре и первый раз «пошла в горы», я шла и шла, поднималась и поднималась, и не могла остановиться. Сестра шла вместе со мной, несколько раз предлагала вернуться, а я всё хотела дойти до «вершины», которая оказывалась очередным уступом (если смотреть на него вверх с близкого расстояния, то уступ кажется вершиной), она смеялась и объясняла, что до вершины мы и за день не дойдём, и вообще в горах всё кажется намного ближе, чем на самом деле.

Физическое притяжение гор и острое ощущение от соприкосновения с чужой жизнью, пережитые наяву, не давали мне покоя и в снах. Я летала над цветущими садами, над горами… Я любила эти сны, и хотела вернуться «туда». Тем более что я лишь соприкоснулась с чужой жизнью, но мало что узнала о ней.  А что можно было узнать за несколько дней?.. Это всё равно как заскочить на минутку в библиотеку или в книжный магазин: успеешь только рассмотреть кое-какие обложки и названия.

И вот я уже несколько месяцев почти рядом с горами и ещё ни разу не приблизилась к ним по-настоящему.
Рустам не имел ничего против планируемых нами воскресных вылазок в горы и отводимой ему роли охраны в поездках. Ему в выходные было скучновато.

Несколько лет назад одна наша давняя знакомая сказала в телефонном разговоре, что они с мужем очень увлеклись горными лыжами. По теперешним временам – звучит нормально. И всем понятны детали, связанные с таким увлечением: специальные хорошие лыжи, соответствующая экипировка и всё прочее. Но подобные современные детали, как и само словосочетание «увлечься горными лыжами», не имели к нам никакого отношения, хотя мы тоже начали свои вылазки в горы с катания на лыжах, потому что был декабрь, и снег лежал даже в предгорьях.

Мы брали в прокате какие-то простенькие, «школьные», лыжи и ехали в сторону Чимгана (западные отроги Тянь-Шаня, Чаткальского хребта). Поднимались, насколько могли… спускались, куда-то шли… Мы были счастливы просто от того, что мы видим горы, от того, что мы - в горах.
Залог за каждую лыжу в отдельности составлял 6 рублей. Хорошо, что в отдельности, что не приходилось платить за пару, если ломалась одна лыжа. А ломались эти хлипкие лыжи не так уж редко.

Был ли в то время горно-лыжный курорт на Чимгане (с подъёмниками и множеством туристов) – даже не знаю. Может, и был, но мы специально выбирали безлюдные места, нам так больше нравилось. Сейчас, говорят, Чимганский зимний курорт очень популярен.

Той же зимой наша компания увеличилась.
Я переписывалась кое с кем из моих Д-ких приятельниц, и у одной из них,  точнее, у её брата, нашёлся знакомый, друг которого… Короче, последнее звено этой цепочки – Саша, закончил в Москве высшую школу КГБ и по распределению уехал в Ташкент. Мне дали его адрес.
Саша снимал комнату в частном доме – не в махалле, хозяйка, как потом я узнала, была русской. В один из выходных я приехала по адресу, он уже оделся и собирался куда-то уходить. Я сразу догадалась, что это он, но спросила: «Александр Ч. здесь живёт?» Саша посмотрел на меня ошеломлённо и с некоторым подозрением, и сказал: «Я вас слушаю». Тогда я спросила: «Вы знаете Сергея Ф.? Это он дал мне ваш адрес». Саша чуть не подпрыгнул – вскинул руки вверх и радостно крикнул: «Конечно, знаю!»
Как ни странно, он оказался моим коллегой. Хотя, может, и нет ничего странного в том, что высшая школа КГБ готовила программистов.

Знакомство с Сашей облегчило мне жизнь в том смысле, что он мог провожать меня с работы в те вечера, когда Рустам ночевал у сестры. Я звонила Саше с нашего рабочего телефона на его рабочий,  мы договаривались о встрече и ехали автобусом до нашей общаги. Если время было совсем позднее, то Саша, проводив меня до двери, возвращался на тот же автобус, это была конечная, автобус стоял минут пять.
Если время позволяло, Саша заходил к нам в гости. Совсем по-узбекски – всегда с гостинцем, как  Рустам. И даже приятели Рустама, что иной раз заглядывали к нам посидеть, послушать нашу болтовню (один из них через некоторое время пошутил: «Если к вам ходить часто, то через год можно получать диплом о высшем образовании») – все приносили что-нибудь: пачку чая, кулёк конфет, печенье. Те, .кто знал о моей страсти к лепёшкам с каймаком, иногда приносили моё любимое лакомство. Меня поначалу озадачивали регулярные, практически ежедневные «дары», да и не успевали мы всё это съедать и чай выпивать, я пыталась Рустама отучить, но он сказал: «Так надо».
Саша в компанию вписался прекрасно. И более того: Галка в него без памяти влюбилась. Что-то мне подсказывало: шансов у неё нет,  поэтому я ей искренне сочувствовала.

Если можно сравнить по вероятности с выигрышем в лотерею то, что мы четверо оказались в одной и той же точке пространства, то попадание в эту же точку двух парней, как и мы, непьющих – это уже вероятность джекпота.
Я как-то спросила у Рустама, почему он, не избегая будничного общения со своими многочисленными приятелями и знакомыми, избегает их в праздники, всегда предпочитая нашу компанию. Он сказал: «В праздники все пьют. А я не понимаю пьяного веселья. И никогда не понимал». Вот уж совпало так совпало! Я тоже никогда не понимала. Но при всём моём непонимании пьяного веселья, я никогда не могла так однозначно от него дистанцироваться.
Спросила я Рустама и про арбузы, смог бы он, как Витька Пак, продавать их? Он только махнул рукой: «Э, было б, что продавать!»

С наступлением весны наши поездки в горы стали более продолжительными, мы брали в прокате пару палаток и ехали в субботу с ночёвкой. Однажды в том же прокате ко мне подошёл молодой мужчина, представился – он был тренером республиканской команды по горному туризму, и предложил мне войти в состав команды. Я, конечно, удивилась – как это, вот так, сразу?.. Я же ничего не умею. Он сказал, что заметил меня здесь, в прокате, давно, понял, что я в горах – не новичок (о, как он польстил мне!), и сказал, что у меня комплекция скалолазки. И что он уверен – я быстро научусь всему, что требуется. Я согласилась. В моей жизни горы стали занимать больше места (маршруты, сборы…), но это другая история, которая почему-то была для меня менее значимой, чем всё остальное.

У Галки хватило ума (впрочем, ей его всегда хватало) не демонстрировать Саше свои чувства, зато она «отыгрывалась» на мне, выспрашивая о нём всё, вплоть до каждого произнесённого им слова, когда он меня провожал.
Вот в такой вечер в автобусе как-то сильно расшумелись рабочие-узбеки, возвращающиеся со своего предприятия в общагу. Что они энергично так обсуждали на узбекском, мы не понимали, конечно, но матерились они по-русски, громко, и не обращая ни на кого внимания. Они стояли группой на задней площадке, рядом с нами. Саша попросил их не материться и вообще вести себя потише. Они сначала не сильно-то и среагировали на него, просто один, видимо, «для порядка», спросил: «Кто ты такой, что нам указываешь?» - и, судя по тому, что он отвернулся, его вообще не интересовало, «кто такой» Саша. Но Саша ответил на его вопрос: «Я – командир». Не офицер (он, понятное дело, имел офицерское звание), не начальник (что, кстати, прозвучало бы вполне уместно и привычно), а именно командир. Парни загалдели, потом кто-то сказал: «Сейчас автобус остановится, и мы тебе покажем, какой ты командир».
Я жутко перепугалась. Автобус уже подъезжал к остановке. Саша мне потихоньку говорит: «Откроется дверь, быстро выскакивай и уходи» (мы стояли у самой двери). Я растерялась: пункта милиции поблизости нет, остаться рядом с ним – только ухудшить дело. Спрашиваю: «А как же ты?» Он шепчет: «Не бойся, я быстро бегаю!»

Я выскочила из автобуса и пулей долетела до общаги. У нас уже были Лена с Таей, рассказываю, что случилось. Галка – чуть не истерику: «Как ты могла его бросить!! Они же его убьют… если ещё не убили!» И мы все несёмся к остановке. Автобус уже ушёл, никого не видно. Мы обшариваем кусты и канавы – никого и ничего. То, что мы не нашли Сашу ни раненым, ни убитым, меня успокоило, а Галку – нет. Плохо было без мобильников! Галка волновалась до следующего вечера.

Я решила не спрашивать у Саши, чем всё закончилось. Одно дело сказать «не бойся, я быстро бегаю», совсем другое – «я как драпанул…» И девочки не спрашивали. А сам он не стал рассказывать.

Мой жгучий интерес к жизни за стенами махалли так и не был удовлетворён. Пару раз Рустам приглашал меня с собой, когда ходил в гости к местным знакомым. Но, поскольку погода стояла тёплая, нас угощали чаем (и не только чаем, разумеется) во дворике. Нас вежливо расспрашивали о том, о сём, что-то рассказывали - беседы нельзя было назвать бессодержательными, однако ощущение скольжения по поверхности осталось. Даже просто войти в дом и увидеть его изнутри означало бы узнать о хозяевах больше, чем из таких бесед. Но внутрь нас не приглашали. Я высказала сожаление, а Рустам сказал: «Так надо».

Летом женился один из его друзей, местный,  и пригласил на свадьбу. Я думала, что свадьба будет в махалле, во дворе – ошиблась. Бывший сокурсник оказался сыном какого-то начальника, свадьбу справляли в ресторане. Людей было не так уж много – не больше ста пятидесяти человек. Насколько я могла судить, все, кроме меня – узбеки. Во всяком случае, никаких «европейских» лиц я не заметила. Мужчины были, как водится, в тёмных костюмах, тюбетейках и светлых рубашках (правда,  пиджаки довольно скоро все сняли), женщины, кроме самых пожилых, были одеты по-современному и имели современные причёски. Кос практически не было видно.

Кстати, моё восхищение косами сильно поубавилось, когда я переехала в общежитие.
Девушки-рабочие, которые ездили на работу и с работы тем же автобусом, что и я, имели шикарные косы, но в автобусе от их волос исходил неприятный запах. Я думала, что проблема в отсутствии шампуня. В те времена импортный шампунь был ужасным дефицитом. Иногда в свободной продаже был отечественный - в стеклянных флаконах (его из-за опасной тары не разрешали приносить в баню), от этого шампуня сильно сохли и электризовались волосы. Я предположила, что девушки, не имея возможности купить шампунь, просто подолгу не моют голову. Как обычно, Галка внесла ясность. Она рассказала, что многие узбечки моют голову «кислым молоком» (простоквашей), без мыла и шампуня, чтоб «не портить волосы», потом прополаскивают водой. Полностью смыть водой  остатки простокваши с волос практически невозможно, появляется запах. Вот такие плохо пахнущие косы и повлияли на мои эстетические воззрения.

На женщинах было очень много ювелирных украшений.
Еда была вкусной, обильной – национальная кухня, включая свадебный плов.
Разговаривали все только по-узбекски. Рустам переводил мне то, что я хотела понять.
Отец жениха произнёс то ли речь, то ли тост,  несколько раз упомянув ЦК КППСС и Брежнева. Другие мужчины, тоже люди с положением, делали так же. Моему удивлению не было предела, я спросила Рустама: «Они это серьёзно?» Хотя по лицам было и так видно, что не анекдоты рассказывают. Рустам, как всегда, сказал: «Так надо».
Танцев мы не дождались – боялись опоздать на последний автобус, ночных рейсов на пивзавод не было. Чуть-чуть жалели, хотелось послушать песни приглашённого ансамбля. Это вполне мог быть и ансамбль «Ялла».

Когда брат Рустама, Руслан, пришёл из армии, он устроился на пивзавод и поселился вместе с Рустамом, почему-то тоже не захотел жить в квартире. Мы думали, что наша компания увеличится ещё на одного человека, но этого не случилось.
Братья были мало похожи, даже внешне. Рустам, судя по всему, больше походил на мать, а Руслан – на отца, в его лице не было никаких «европейских» черт.
Руслан с нами скучал (только что не зевал откровенно), был всё ещё под впечатлением службы, рассказывал свои дембельские истории (от которых зевать уже нам хотелось), да и понятно, что человек не из института благородных девиц прибыл, а из армии, где в порядке вещей было и «бухать», и травку покуривать… Руслан даже у нас в комнате как-то раз попытался «косячок забить», но Рустам с ним о чём-то поговорил,  и он больше не пытался.

И по возрасту мы все, кроме Галки, были для него слишком взрослыми тётками. Так зачем ему на нас, пожилых и скучных,  время тратить, когда в общаге полно молодых и весёлых?

Правда, один раз он сказал, что общага и вообще жизнь тут начинает ему надоедать, что он жалеет, что не уехал куда-нибудь в Россию. Сказал, что вообще не хотел возвращаться, но не рискнул остаться. Я спросила, почему не рискнул, он замялся и свёл всё к шутке: «Кругом одни белые, а я чёрный, все обращают на меня внимание».

И даже нашу любовь к горам Руслан не разделял ни в малейшей степени. Рустам как-то предложил ему поехать с нами, он отказался. А когда увидел, как мы возвращались – шёл дождь, мы накинули на себя покрывала, прикрывая и головы, и рюкзаки – то вообще чуть со смеху не умер. Да я и сама периодически не могла удержаться от смеха, ещё в горах: я шла последняя, и видела всю нашу цепочку, которая сильно напоминала караван недоразвитых одногорбых верблюдов. С чего бы ему к нам присоединяться?

Не могу сказать, что послужило причиной, но в какой-то момент я, как платоновский герой, впадающий в тоску и задумчивость среди всеобщего энтузиазма и счастья, почувствовала, что пора уезжать. Если бы меня спросили, почему пора, я бы, наверно, не смогла объяснить, сказала бы, как Рустам: «Так надо».
Срок, который обязан отработать молодой специалист, ещё не закончился, и чтобы получить открепление, требовалась конкретная серьёзная причина. За откреплением надо было идти к замминистра – Вахиду Садыковичу Садыкову. Я пришла, сказала, что хочу уехать. Он даже немного обеспокоился: «К вам плохо относятся? Вас кто-то обижает? Что-то случилось? Вам не хватает денег на проживание?»
Нет, никто не обижает, относятся прекрасно. Ничего не случилось. Зарплата для молодого специалиста просто фантастическая. «Ну, тогда, извините…» Потом я ещё как-то на жару пожаловалась. Он сказал: «Но вы же знали, куда ехали…»
А следующая попытка увенчалась успехом. Я заранее ничего такого не придумывала, как-то само собой, экспромтом вырвалось: «Мне пора выходить замуж». Вахид Садыкович серьёзно посмотрел на меня и сказал: «А вот это – причина. Вы под национальную семью подстроиться не сможете, а семья под вас подстраиваться не будет». И дал открепление.

Уезжать не хотелось, но чувство, что «так надо», не проходило.
Мы всей компанией съездили на базар, Рустам выбрал самые лучшие фрукты. Вещи я отправила родителям посылками, ехала, нагруженная фруктами. Мама раздала почти всё соседям, остальное съели сами. Потом я несколько лет вообще не могла есть фрукты – ни на Украине, ни в Краснодаре – они казались мне безвкусными по сравнению с теми, с Алайского базара.
.

Comments

( 5 comments — Leave a comment )
intro_vero
Feb. 10th, 2016 07:25 pm (UTC)
Валя, прочитала на ночь сразу все ваши воспоминания. Очень яркие картины той прежней жизни. Что-то знакомо, с чем-то, кажется, не сталкивалась. Но в целом очень узнаваемы детали того времени. Как будто оказалась там, пока читала.
Про Ташкент многое помню, хотя мы не долго там жили, в махалле ) Но потом приезжали туда в гости. Было много национальностей, это точно.
Потом уже обращала внимание на разные особенности жизни и быта в Узбекистане. Вот про волосы - уж точно, в транспорте дышать нечем.
Но все равно юность - это всегда романтика, наверное. А с этими девочками вы потом общались?
valentina_ak
Feb. 11th, 2016 03:23 am (UTC)
Аля, а в какие годы вы жили в Ташкенте?

Много деталей пришлось опустить, чтоб не утонуть в них.
Потом мы с девчонками некоторое время переписывались, я прилетала пару раз фестиваль авторской песни (наподобие Грушинского). На Чимгане ежегодно проводился такой фестиваль 1-3 мая., мы там были всей компанией (до моего отъезда), это тоже «не влезло» в текст :) После моего отъезда от компании постепенно «откололся» Саша, но, когда я приехала, я позвонила ему на работу, хотела пригласить с нами на фестиваль. Сказали, что он в отъезде. Рустам тогда ещё жил в общаге, поддерживал отношения с девушками. А потом вообще компания распалась – Рустам переехал в квартиру, Тая вернулась домой. В тот раз я возвращалась из Ташкента специально не прямым рейсом, через её город. Думаю, она правильно сделала, что уехала – тоже было «пора», ей ведь за 30 перевалило. А душевные раны уже залечились :)
А потом переписка заглохла, я уже встречалась с В. и нам надо было решать серьёзную проблему: где жить? Поженившись, мы бы потеряли городскую прописку и работу. Надо было уезжать куда-то… В общем, как обычно, текущие заботы захлестнули.
intro_vero
Feb. 11th, 2016 10:58 am (UTC)
Валя, вот детали и узнавала в вашем тексте, именно они мне и запомнились с тех давних пор. Там весь колорит жизни совсем иной был. А теперь-то подавно.

Мы там жили очень давно - в моём раннем детстве, но не с рождения, хотя я и родилась там. Но по рассказам папы знаю про ту жизнь с разных ракурсов. Он очень много рассказывал. Да и потом родня рассказывала, когда ездили туда после. Они туда в 30-ые попали, папа "в арбе" родился, под Москвой, а потом там всей семьёй оказались. Теперь никого там нет, внуки в 70-80х все выехали в Россию и Белоруссию.
Мы с родителями вот в Сибирь оттуда и уехали.

Валя, "белые вороны", "романтика" - это этапы жизни, получается..
У нас в студ.годы группки образовывались по притяжениям, это да. Но "б.в." не выделяли.


valentina_ak
Feb. 11th, 2016 11:18 am (UTC)
Спасибо, понятно.

Аля, белые вороны - это самоощущение, какие-то не столько внешние, сколько внутренние "нестыковки" с окружающей жизнью, другие могут воспринимать их "как всех". Хотя и внешние не исключаются, но всё же больше - внутренние.
Иногда связано со сложностью самоидентификации - социальной (как в моём случае) или национальной.
intro_vero
Feb. 11th, 2016 11:04 pm (UTC)
Валя, и вам спасибо )
Интересно было читать.
( 5 comments — Leave a comment )

Latest Month

July 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner