?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Романтика (1)

(Все совпадения опять случайны).

В Ташкент я приехала летом. Поезд пришёл ранним утром, когда ещё не рассвело и было совсем не жарко, около двадцати градусов приятного тепла. Поинтересовалась в справочном бюро на вокзале, как доехать до гостиницы – как будто в огромном городе была всего одна гостиница, это не смутило женщину-узбечку в окошке – получила адрес, маршрут, и через несколько часов зашла в вестибюль этой самой гостиницы.
Мест, разумеется, не было.
Я объяснила администратору (эта женщина по виду была, как сейчас говорится, славянской внешности), что я – молодой специалист, приехала по распределению, общежития нет, буду искать съёмную комнату или «угол», а пока мне надо где-то пожить.
Мои объяснения ничего не изменили – мест всё равно не было. Я пыталась узнать про другие гостиницы – может, там есть?.. Кто-то знающий объяснил мне, что мест нет нигде, только по брони.

Идти мне было некуда. Тащиться на работу с чемоданом не хотелось, жить там всё равно негде.
Я решила не отходить от стойки администратора: вдруг кто-то уедет, и можно будет занять это место? Знающие люди мне опять объяснили, что те номера, которые будут освобождаться, уже забронированы. Но я продолжала стоять. Почему-то кроме меня и работников гостиницы никого в вестибюле не было. Видимо, все приезжали и заселялись строго по брони, в определённое время, не создавая очередь. Не знаю, чем ещё можно было объяснить её отсутствие.
Администратор, от нечего делать, полистала мой паспорт и вдруг спросила: «Ты из Брянской области?» Да, говорю, родилась и выросла там, а училась в Д-ке. Администратор посмотрела на меня совсем по-другому и сказала: «Ни разу ещё не видела здесь земляков… После 12 часов я тебя поселю». За оставшееся до поселения время она рассказала мне свою грустную историю.

Когда она (её звали Антонина, отчество не помню) закончила  6-й класс, её вместе с младшей сестрой отвезли к тётке в Ленинград погостить, привёз кто-то из родственников, родители оставались в Брянской области. Началась война, и через пару месяцев девочки оказались в Средней Азии.
Почему они сразу же, в самом начале войны, сами не уехали домой, пока Брянская область не была оккупирована, я не поняла.  И почему в конце лета, во время эвакуации большой  группы детей, куда они попали, их не отправили домой, а повезли в такую даль, тоже не совсем ясно. Но, может, это было и к лучшему - осенью Брянщину уже оккупировали немцы.

Сначала они жили в какой-то семье в небольшом городке, потом оказались в Ташкенте, Антонина с 14 лет работала на фабрике. После освобождения Брянщины хотели вернуться домой, писали сначала родным, потом знакомым…Оказалось, что возвращаться некуда: город был сильно разрушен во время боёв, их дом сгорел. Мама умерла,  отец погиб (не помню, на фронте или в оккупации). Близких родственников не осталось, тётка в Ленинграде тоже умерла.
В Ташкенте вышла замуж после войны. Много где работала, теперь вот здесь, в гостинице, дослужилась до администратора.
На родине Антонина ни разу так и не побывала.

Поселила меня землячка в двухместный номер, где уже жила одна постоялица, женщина лет 45 из Новосибирска. Антонина предупредила меня, что больше 2-х недель я это место занимать не могу, что я должна найти жильё за это время. Больше мне и не требовалось – денег бы не хватило. Я рассчитывала получить подъёмные, но ведь надо было и за съёмное жильё заплатить, и дожить до первой зарплаты.

Как раз в то время, когда я заканчивала институт, в Д-ке открылся новый вычислительный центр, вакансий там хватало на полвыпуска или больше, и при желании я могла бы не уезжать из Д-ка. Однако этот вариант меня совсем не привлекал, я хотела в Ташкент. На тот вычислительный центр распределялись, главным образом, не местные студенты, а с местными прямо как будто что-то случилось: выбирали из списка места подальше. Наверно, их не пугал трёхлетний срок работы вдали от дома, поскольку потом они всё равно могли вернуться к родителям и устроиться на работу в родном городе. (Так, в основном, и было).
Но членов комиссии нестандартные предпочтения при распределении всё-таки очень удивили. Одна преподавательница даже высказалась: «Обычно справки несут, что у них родители инвалиды, чтоб получить свободный диплом и никуда не уезжать, а тут – в Надым конкурс! Ташкент выбирают! Романтика в головах…»

Вечером я зашла в буфет на этаже и спросила, есть ли кефир – на витрине его заметно не было. В буфете работал относительно молодой мужчина, узбек. Он слегка наклонился ко мне и каким-то приглушённым заговорщицким тоном с нотками интимности сказал: «Для вас – найдётся». Мне это не очень понравилось и даже насторожило, но потом я заметила, что он почти всем женщинам так говорит почти про любой товар, и успокоилась.
Утром для меня аналогичным образом «нашёлся» бутерброд с колбасой, и после завтрака я поехала к месту работы, это был вычислительный центр Министерства пищевой промышленности.

Начальница отдела кадров прекрасно говорила по-русски, хотя на вид (и на самом деле) была узбечкой. Моё появление, точнее сказать – явление, её и удивило, и озадачило, и привело в растерянность. Она тут же позвала главного инженера, председателя профкома и начальника какого-то отдела. Главный инженер, как потом я поняла, был корейцем, начальник отдела – узбек, а председатель профкома – русская, моя тёзка.
Они дружно, в четыре голоса, объяснили мне ситуацию: «Общежития у нас нет, мы об этом давали сведения. И зачем ты поехала в такую даль? Неужели ближе к вашему Д-ку ничего не было?. И оклад маленький - ты же знаешь, на какой ты оклад приехала? Как ты будешь жить? Ты не проживёшь на 105 рублей! Снять угол – 40 рублей, а комнату снять – 80 рублей! Ты не сможешь столько платить. Да ещё найти надо! Мы тебе сейчас дадим открепление. Уезжай. Если начнёшь работать, открепление уже не получишь».

Я упёрлась – нет, раз уж приехала, то останусь. Как-нибудь проживу (подумала, что и не на такие деньги жила). Дамы поохали, нашли вакансию на сто двадцать рублей вместо моих ста пяти, и оформили меня. Подъёмные я получила. Знакомиться с сотрудниками и начинать работать мне предстояло на следующий день.

Вечером я зашла в парикмахерскую, там же, в гостинице. Дамы шли «по записи», то есть мастера были постоянно заняты, вклиниться не удавалось. А очень хотелось привести голову в маломальский порядок. Я, не сильно надеясь, но всё-таки надеясь, осталась сидеть перед дверью. Через какое-то время из рабочего зала вышла девушка-парикмахер, куда-то сходила, а на обратном пути случайно глянула на меня, спросила: «Вы к кому?» Я сказала, что ни к кому конкретно, просто надеюсь, вдруг кто освободится. «А вы что хотите?» Я сказала: «Мне всё равно. Завтра у меня первый рабочий день, не хотелось бы в таком виде появиться перед новыми сотрудниками». Девушка предложила мне пройти к креслу и занялась моими хаотично отросшими волосами. Сначала постригла, потом долго что-то делала с помощью кучи непонятных щёточек и инструментов, которые я никогда не видела в Д-ких парикмахерских. Результат мне в целом понравился, а в тонкостях причёсок я никогда не разбиралась, главное же,  что за ночь причёска почти не пострадала.

Но, видимо, мои новые сотрудницы очень даже разбирались в тонкостях, потому что, когда я пришла в отдел в сопровождении уже знакомой мне кадровички,  одна из них сказала: «Сразу видно, что человек из Европы приехал! Не причёска, а мечта!» Пришлось объяснить, что из Европы я приехала совсем в другом виде, а прическу сделала в той гостинице, где пока что проживаю, сказала название. Девушки переглянулись. «А как зовут мастера?» Я вспомнила, что все называли её Мариной. Девушки ещё раз переглянулись и  выдохнули: «Дааа…»
Оказывается, эта Марина – местная знаменитость, про неё в газетах писали. Она участвует в каких-то международных конкурсах парикмахеров (я и не знала, что бывают такие, и тем более не знала, что парикмахеры из Советского Союза в них участвуют), даже занимала призовые места. К ней невозможно ни за какие деньги записаться даже за полгода, у неё клиентура из «самых-самых». Сейчас она готовится к очередному конкурсу. Выходит, мне повезло стать «тренировочным объектом».

Сотрудниц оказалось четверо: Ира, Лена, Диляра и Башорат. Ира сказала, что её настоящее имя Эсфирь, ей оно не нравится, поэтому называть её надо Ирой. По настоящему имени я догадалась, что Ира – еврейка, а по внешности ни за что бы не догадалась, она была светловолосой и голубоглазой. Лена мне показалась узбечкой, хотя я не совсем была в этом уверена, Диляра о себе сказала, что она – крымская татарка и попросила называть её Дилей. У Башорат была смуглая кожа и чёрная коса чуть не до колен – конечно, узбечка. Начальника отдела звали Гайбулла Тогаевич Ибрагимов, правда, по отчеству его никто не называл. Ему было 30 лет, он закончил Новосибирский университет. И, как потом я узнала, Гайбулла был женат в студенческие годы, и у него есть дочка, которую он давным-давно не видел. Сказал, что его родители не хотели, чтоб он женился там, в Новосибирске. Согласились, когда узнали, что невеста – алтайка, а дед-казах сказал: «Алтайцы - близкий нам народ». Гайбулла был наполовину узбек, наполовину казах. Молодая жена отказалась ехать в Ташкент и жить с родителями мужа, уехала с маленькой дочкой к своим на Алтай. Развелись.

Коллектив мне понравился.
Все сидели, как ни странно, за одним большим столом, типа банкетного, над ним висел большой вентилятор. Начальник, разумеется, сидел во главе стола. И все – в белых халатах поверх обычной одежды, так полагалось.
Комната имела отдельный вход – через него мы и заходили к себе на работу, а не через тот, который вёл на вычислительный центр и через который ходили все остальные сотрудники. Мы в машинный зал шли через длинный коридор.
В основной части вычислительного центра каждый сотрудник имел свой стол, это было, конечно, удобнее, зато к нам никто посторонний не заходил, и ещё у нас был свой туалет. Благодаря этим двум обстоятельствам девушки могли немного отдохнуть от жары, когда начальник уходил надолго:  смачивали халаты и сидели в них без платьев. Влажные халаты мгновенно высыхали, но всё равно так было прохладнее. Кондиционеры в СССР в те годы считались буржуазной роскошью.

Сотрудники мне сразу надавали кучу советов: что делать при землетрясении, что делать, чтоб легче переносилась жара, где и какую еду покупать, какую не покупать, какое жильё искать.

Они все пережили страшное землетрясение 1966 года, началось оно 26 апреля, но закончилось не сразу, потряхивало и в последующие дни. (Какое-то невезучее число – ровно через 20 лет в этот день случилась Чернобыльская катастрофа). Землетрясение разрушило город почти полностью, отстраивался он несколько лет. Я не знала, что в строительстве участвовали и другие страны, даже Япония. Японские дома все хвалили за сейсмоустойчивость. Ясное дело, японцы в этом понимают, как никто.

К слабым толчкам в 2-3 балла (довольно частым) я быстро привыкла, а сильно тряхнуло при мне (5 баллов) только один раз. Мы работали, сидели за своим «банкетным» полированным столом, и вдруг бумаги на нём резко поехали в одну сторону, потом обратно… Со шкафов что-то посыпалось, вентилятор стал качаться, как маятник… И мы побежали.
Все прекрасно знали, что во время землетрясения нельзя бежать к лифтам и лестницам: лифты застревают, а лестничные пролёты обрушиваются в первую очередь, но всё равно бежали. Правилами также предусматривалось, что если уж выскочили из здания, то надо отбежать на безопасное расстояние. Но и это правило нарушалось: стояли буквально в нескольких метрах от здания и смотрели, задрав головы: рухнет или не рухнет?
В тот раз обошлось, отстроенный город не пострадал. Разрушения были только в махаллях (это кварталы узбекского «частного сектора» с элементами самоорганизации и самоуправления), там много не основательных сооружений, но их и восстанавливают быстро.

Ходить в жару, как правильно мне и советовали, следовало по тенистым местам, предпочитая длинную тенистую дорожку из пункта А в пункт Б короткой дорожке на открытом солнце между теми же пунктами. Правда, считалось, что под высоченными дубами ходить опасно – говорили, будто маленький безобидный жёлудь, падая с такой высоты на голову, может её травмировать, мне в это не очень верилось.

Косметики у меня почти не было, однако совет не носить её летом в сумочке оказался не лишним: помада таяла до жидкого состояния и могла вытечь, всё перепачкать.
Мужчины носили светлые рубашки, положив на сгиб воротничка сложенный носовой платок, иначе, наверно, на рубашку было бы страшно смотреть уже через пару часов.
В общественном транспорте, по понятным причинам, лучше было ехать стоя. Сидели в трамваях и троллейбусах, в основном, старички и старушки. А на остановках они частенько игнорировали лавки, сидели прямо на асфальте, «по-турецки».

Еда требовала очень серьёзного к себе отношения, иначе можно было в два счёта отравиться. В сезон фруктов и овощей больницы были переполнены заболевшими дизентерией, нередко случались отравления нитратами. На рынках возле куч овощей и фруктов, арбузов, дынь стояли самодельные таблички: «Селитры нет», «Проверено селитры нет». Мне объяснили: «Это совсем не значит, что её нет!»
В столовых в жаркое время нельзя было есть такие деликатесы как сосиски, лучше плов, пусть даже в нём мяса с гулькин нос, и то пересушенное, зато не отравишься. Или лагман. И, сказали, надо привыкать к зелёному чаю!

Но основная опасность была связана не с едой. Все хорошо помнили неспокойный 1969 год, массовые националистические выступления. Первое выступление было самым масштабным. 
Началось всё на стадионе как драка болельщиков, потом огромная толпа двинулась по проспекту Навои, избивая «русских», то есть всех, кто имел европейские черты лица.  Не только избивая, но и убивая. Про милицию сказали, что она была «на стороне националистов», потому что в ней работали одни узбеки. Жестоко обходились даже со «своими» женщинами – с теми, что были одеты не в национальную одежду.
Это продолжалось неделю. В центральных газетах коротко упомянули, что была «драка болельщиков на стадионе»
В том же году ещё пару раз случались подобные выступления, их удавалось загасить быстро, потому что к тому времени власти значительно изменили национальный состав милиции, и милиция уже не отсиживалась в чайхонах.
Меня предупредили, чтоб ни в коем случае не гуляла по вечерам одна.

Искала комнату я по объявлениям, развешанным кое-где на улицах. Сотрудники обещали тоже внимательно приглядываться ко всяким белым листочкам, приклеенным  к деревьям и заборам. Повезло довольно скоро, и повезло по полной программе: сдавалась комната, в которой уже жила одна девушка, ей нужна была соседка, чтоб разделить оплату (80 рублей и для неё было чересчур много), комната была в девятиэтажном доме (я помнила предостережение: «никакого частного сектора!», это тоже относилась к вопросу безопасности).

Квартира оказалась кооперативной четырёхкомнатной, хозяева – молодой семейной парой (Жора – бухарский еврей, это его родители «сделали» молодым кооператив, Люда – русская), у них была полугодовалая дочка, а соседкой оказалась кореянка Таня Ли, закончившая МГУ несколько лет назад и приехавшая сюда, как и я, по распределению. Почему-то все корейцы, которых я знала, имели корейские фамилии, но русские имена и отчества.

Таня была очень красивой девушкой, с фарфорово-чистым личиком цвета деревенских сливок. О чём я ей и сказала. Она несколько раз переспросила: «Ты правда считаешь, что я красивая? Нет, ты честно скажи, ты правда так думаешь?»
Когда я восхитилась Таниной внешностью в разговоре с Людмилой («Какая красавица!»), та уточнила: «Да, как кореянка – красивая». Такой подход к оценке внешности и послужил в своё время причиной Таниной драмы.

В Москве она встречалась с сокурсником, местным. В конце учёбы он сделал ей предложение и привёл познакомить с мамой. Мама в личной беседе предельно ясно высказала своё отношение к их браку: «Только через мой труп». Объяснила, что она никогда, пока жива, не позволит сыну жениться ни на негритянке, ни на кореянке, ни на какой другой представительнице «чужой расы». Её внуки должны иметь европейскую внешность.
На распределении Таня выбрала Ташкент, послушный сын остался в Москве.

Таня была на несколько лет старше меня, и потому серьёзно задумывалась о замужестве. То есть говорила, что ей срочно надо обзаводиться семьёй, а то будет поздно, и что она готова выйти замуж не по великой любви, а просто по взаимной симпатии, но – только за корейца. В Ташкенте было полно корейцев, и я удивилась, что у Тани на работе нет подходящей кандидатуры.

К тому времени, когда она поделилась со мной своей печалью, я уже неплохо знала многих сотрудников вычислительного центра. В машинном зале работал Витя Пак, неженатый и по возрасту вполне подходящий, чуть старше Тани. На всякий случай, я расспросила о нём сотрудниц, отзывы были очень положительными. У Вити, кстати, даже квартира имелась, кооперативная. И я предложила Тане познакомиться с ним, только немного беспокоилась – как она воспримет разницу в уровнях образования: у Витьки - техникум, а у неё – МГУ, но Таня сказала, что это для неё не принципиально.

Познакомились. Отношения быстро развивались в правильном направлении. Но, видимо, сваха из меня плохая - я не всё важное разглядела в потенциальном женихе.
Однажды Таня, после очередной встречи с Витькой, рассказала, что у его родителей, живущих где-то под Ташкентом, есть своя бахча, и что Витька каждый год ездит в Россию продавать арбузы с этой бахчи. Целый грузовик. (Таким образом он и заработал себе на кооперативную квартиру).
Она спросила у меня, смогла бы я продавать арбузы?.. Я знала точно, что запуталась бы в денежных расчётах и показаниях весов, и ответила отрицательно, не вдаваясь в эти подробности. Таня сказала, что и она – тоже. Но она, конечно, имела в виду совсем другое, не весы и сдачу. И поставила крест на отношениях с Витькой: «Я не могу выйти замуж за человека, который МОЖЕТ продавать арбузы».

Через 20 лет огромное количество людей ушло в торговлю, в «челноки», торговали, чем угодно – и теми товарами, что всегда были у нас в дефиците, и теми, о которых мы вообще не слышали раньше. Многие ушли в торговлю по необходимости (большие сокращения в конторах и на предприятиях, ликвидация контор и предприятий, невыплата зарплат…), торговля давала кусок хлеба, но, удивительно, что значительная часть этих людей, самых разных по уровню и характеру образования, нашла себя в торговом бизнесе.
А тогда, в середине 70-х, под Таниными словами «подписались» бы очень многие.

По выходным Таня иногда показывала мне достопримечательности Ташкента, правда, культурную программу мы с ней «отрабатывали» без особого восторга. Таню, видимо, не слишком тянуло к повторным просмотрам уже виденного, просто время хотелось чем-то занять, а у меня как раз времени-то и не хватало – надо было в очень сжатые сроки выполнить работу (курсовую, что ли) для племянника главного инженера. Он, вскоре после того, как я отказалась уезжать обратно, подошёл ко мне и попросил о такой вот небольшой «услуге» (Гайбулла дал мне хорошую рекомендацию). Но не в рабочее же время делать, приходилось задерживаться вечерами и в выходные иногда работать.
Возвращаясь поздно, я старалась идти всегда по людным и освещённым местам, и только перед самым домом экономила несколько минут, выбирая кратчайший путь. Остановка была почти напротив нашего подъезда, но вход - со двора, а строго напротив остановки  стояли «слепыми» торцами почти впритык два дома – наш и соседний, образуя неосвещённый «коридор» метровой ширины, по которому сразу попадаешь во двор, где чуть направо – подъезд. Или же надо было идти в обход всего дома по освещённой улице и потом, свернув во двор, тоже освещённый, возвращаться к подъезду. «Коридор» был жутковатый, но хотелось побыстрее.

И однажды, на выходе из «коридора», мне встретились трое довольно молодых мужчин – свет от фонарей со двора сюда уже проникал, я разглядела их «славянскую внешность». Хотела мышкой проскочить мимо, но один спросил: «Девушка, у вас ещё не было неприятностей в этом тёмном проходе?» Я испуганно ответила, что нет. Он сказал: «Если не перестанете здесь ходить – будут». А самый старший каким-то начальническим голосом буквально отругал меня: «Недавно здесь живёте, наверно?.. Не понимаете, куда приехали? Не хватает ума сообразить, что не надо ходить по тёмным закоулкам?» Я мысленно отметила, что по тёмным закоулкам лучше вообще нигде не ходить, однако же все те «дамские страшилки», которые я слышала на работе, после слов строгого дядьки приобрели дополнительный и очень существенный вес.

(продолжение следует)

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
frese
Feb. 10th, 2016 01:31 am (UTC)
Очень интересно! Жду с нетерпением продолжения!
Много узнаваемого: примерно в то же время закончила НГУ (Новосибирск), в 1973 году летом, единственный раз, побывала в Ташкенте. В Чирчике жила моя родня по отцу. Помню жару, которую я совершенно не переношу, тенистые аллеи, бочки с прохладным розовым напитком (у нас из таких бочек продают квас), помню восточный базар в Чирчике и совсем еще девочку, продававшую персики и торопившуюся домой: он сказала, что ее ждет дома малыш - грудной ребенок. Ей самой было лет 15. Для меня это было удивительно!
Помню огромный фонтан в Ташкенте, раскаленные автобусы, как ни странно - накрашенных женщин в платьях из кримплена - краска на их лицах не только не подтекала, но даже и капельки пота не было на лице. Я думала, что тут дело в привычке и адаптации.
Я ходила только от бочки к бочке. Если впереди по курсу нет вожделенного напитка, я не иду в этом направлении. Курс - только на бочку с квасом! Так и ходила - зигзагами!
valentina_ak
Feb. 10th, 2016 01:59 am (UTC)
Спасибо, спасибо!.. К сожалению, не все «узнаваемые» детали смогла оставить в тексте: и так слишком длинно получилось :-))
intercedo
Feb. 10th, 2016 02:00 am (UTC)

Вам надо издавать саои воспоминания. Обязательно.

valentina_ak
Feb. 10th, 2016 02:10 am (UTC)
:)))) Вот я и издаю, пока садовый сезон не начался, а то будет некогда :)) И как здорово, что читатели на расстоянии клика! И такие добрые, душевные читатели!
( 4 comments — Leave a comment )

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner