Valya (valentina_ak) wrote,
Valya
valentina_ak

Categories:

Белые вороны (3)

В той группе, где я училась после академотпуска, был парень, Дмитрий, который сам по себе стал для меня открытием - как представитель «гуманитарной интеллигенции» (в моём представлении) и как носитель весьма специфических взглядов.
В нашем институте училось много умных, интересных, эрудированных парней и девушек с разнообразными талантами, но всё же это были технари. Они были как-то попроще, что ли. Для Димы, наверно, более органичной стала бы среда гуманитарного вуза.
Он очень хорошо знал английский, кое-что из английской и американской литературы читал не в переводах.
Мог по любому поводу сыпать остроумными цитатами, а при случае - и  собственными оригинальными мыслями. Шутки у него были интеллектуальнее и тоньше, чем у остальных. Наши студенты любили пошутить, иногда при этом переходили на украинский язык, что делало шутки ещё смешнее. Мне нравилось, я от души смеялась, а Дима только снисходительно улыбался.
Моя начитанность подверглась основательной ревизии – я узнала, что именно читать «надо», а что – «недостойно внимания». Правда, записываться в библиотеке в очередь на журнал «Москва», где напечатали «Мастера и Маргариту», всё равно не стала.

Так вот,  антисемитизм Димы был не хилым. Однажды он, увидев смешанную пару в нашей группе (девушка – украинка, парень – еврей), связанную явно романтическими отношениями, прокомментировал увиденное несколько затейливо и в то же время предельно конкретно: «Есть сиамские котики, и есть сиамские кошечки. Сиамские котики могут иметь дело с кем угодно, а сиамские кошечки – только с сиамскими котиками. Породу блюдут женщины». 
Не знаю, где Дима вычитал такое про котиков и кошечек, не исключено, что сочинил сам - тут же, на ходу (интересно, как кошка может разбираться в кошачьих породах?), да и что он вообще считал «чистой породой» - неясно, если отец у него был татарин, а мать – то ли русская, то ли украинка. И не эти вопросы меня занимали в первый момент, да в первый момент у меня вообще никаких вопросов не было – так меня ошарашили его слова. С тех пор не люблю сиамских кошек, хотя понимаю, что они абсолютно «не при делах».

Подобные сентенции, необязательно антисемитские, Дима и в дальнейшем выдавал. Говорил, что люди с врождёнными физическими дефектами и люди психически или интеллектуально неполноценные не должны иметь права (а лучше – не должны иметь возможности)  оставлять потомство. Я специально уточнила про небольшие физические дефекты, вроде косоглазия (оно же устраняется), думала, он хоть тут сделает послабление, но – нет, его позиция оставалась незыблемой. И как я должна была ко всему этому относиться? – Конечно, я стала считать его фашистом. Мама, когда я поделилась с ней своими печальными выводами, с сомнением сказала: «Вряд ли. Придуривается, наверно».

А первый еврей, которого я знала, был Олег Захарович Ж., он некоторое время работал в нашей деревенской школе. Видимо, попал к нам по распределению, преподавал немецкий .и вёл какой-то кружок, который мы для простоты называли «эстетическим». Рассказывал про изобразительное искусство, и не только. Кружок был для старшеклассников, а я училась в первом классе, но очень хотела туда ходить. О.З. ничего не имел против моего присутствия, наоборот. Наверно, это действительно было интересно, хотя я всё забыла. Помню только его манеру говорить и немножко внешность: высокий (или это мне он казался таким?), худощавый, с рыжими волосами. Кажется, в очках. Про него мама уверенно сказала: «Интеллигентный человек». Хотя интеллигентными она называла очень немногих.

Судя по тому, что мама за свою долгую жизнь встретила не так уж много интеллигентных людей – и не потому, что негде было встретить,  она закончила сначала педучилище, потом учительский институт, потом (заочно) московский педагогический, и работала не только в деревенской школе – интеллигенция составляла в том советском обществе если и прослойку, то чрезвычайно тонкую прослойку, почти эфемерную. На грани симулякра.
Даже о преподавателях пединститута она далеко не обо всех говорила «интеллигентный человек», хотя отзывалась обо всех уважительно. Среди сокурсников, как я поняла, интеллигентных людей вообще не было, ни среди москвичей (а об одной москвичке она отзывалась отрицательно и иронично из-за её заносчивости), ни среди тех, кто приехал учиться с периферии, как тогда говорили, включая и её любимую подругу-землячку Катерину Г. И уж точно знаю, что ни себя, ни отца она интеллигентами не считала, ей бы такое и в голову не пришло.
Жалко, что я не догадалась расспросить маму, пока она была жива, какой смысл она вкладывала в понятие «интеллигентный человек».

А что меня очень удивило из маминых рассказов об учёбе, так это то, что многие (если не большинство) умудрялись учиться на филфаке и благополучно закончить его, не прочитав тот объём литературы, который полагалось прочитать по институтской программе. Я недоумевала: «Как же они ведут уроки?» Мама махала рукой: «А, как-нибудь выкручиваются. Есть учебники, есть методички…»

Открытием для меня оказались и три девушки-еврейки, хотя не знаю, правильно ли их называть «открытием», если они были совершенно закрыты для меня. Но тем не менее. Три подружки, учились на нашей специальности. Может, и не совсем подружки, не знаю, однако на занятиях они сидели рядом и общались, в основном, между собой. Не общежитские, местные. Мой интерес к ним был вызван тем, как подчёркнуто высокомерно они держались.
На почве чего можно возвысить себя над окружающими, чем можно  гордиться? Красотой, богатством, талантами?  Если бы каждая из них обладала чем-то из этого ряда, причём, в выдающейся степени, ведь «просто» красавиц, «просто» богатых и «просто» талантливых вокруг было полно - тогда понятно. Но только одна имела яркую внешность и, судя по всему, была из состоятельной семьи, две другие девушки ничем не выделялись. И при этом, похоже, они были уверены, что обладают какими-то более существенными достоинствами, чем остальные студенты.
Где-то слышала, что оперативников учат фильтровать толпу – замечать определённые лица и пропускать, не фиксируя взгляд, все остальные.  Эти девушки, мне кажется, тоже фильтровали окружающих. Подозреваю, что меня они не замечали даже тогда, когда я с ними здоровалась, не всегда отвечали на приветствие.
Вообще-то, конечно, все мы в той или степени «фильтруем» окружающую жизнь (это может быть как осознанный процесс, так и неосознанный), и что-то или кого-то не замечаем. Я помню не всех, с кем училась. То есть без фотографий или каких-то подсказок я нескольких человек, наверно, не вспомню, особенно из той группы, с которой училась последние 2 года – не все вызывали у меня одинаковый интерес. И всё же высокомерие и отсутствие интереса – не одно и то же. Отсутствие интереса относительно нейтрально, высокомерие – активно разделяет людей. Самоуничижение, паче гордости оно или нет, но разделяет точно так же, как высокомерие.

Про евреев-преподавателей некоторые говорили, что они «своих тянут». По правде сказать, не заметила, чтоб кто-то кого-то тянул. За неуспеваемость у нас вылетали «со свистом», независимо от национальности. Лучшие оценки, по-моему, были вполне заслуженными, тоже независимо от национальности. И даже личные преподавательские симпатии-антипатии, которые могли в некоторой степени сказаться на оценках, также, мне кажется, не связывались с национальностью.

Был у нас преподаватель В.Б. Он определённо недолюбливал ту группу, в которой я училась после академотпуска. Не знаю, почему. Но часто я замечала, как – то иронически, то скептически – смотрит  он на аудиторию. Евреев среди студентов там, как и в «первой» моей группе, было немало, он их никак не выделял, его взгляд предназначался всем. И только ко мне у него было совсем другое отношение. Тоже не знаю, почему. Но сейчас могу предположить.

Однажды, уже не в студенческой жизни, по дороге на работу я увидела в скверике возле дома молодого мужчину (он явно имел проблемы с интеллектом, но дело совсем не в этом). Мужчина прогуливался туда-сюда и с интервалом в одну-две минуты делал один и тот же жест: вытягивал вперёд левую руку и резко сгибал её в локте, чтоб из-под рукава показались часы. И смотрел на них. Такой чисто мужской жест. И я сразу догадалась не только о том, что он не понимает по часам, но и о том, почему он  делает этот мужской жест, зачем он ему нужен. Я как будто увидела всё изнутри, и поняла его – буквально до дрожи.
И вот, думаю, не увидел ли В.Б. ещё на первом курсе, в самом начале учёбы, во мне что-то такое (чего не видели другие – ведь я старалась быть «как все»), от чего у него возникло то самое понимание - «понимание до дрожи» - чужих, то есть моих, проблем. Он относился ко мне очень по-доброму. Может, он тоже был белой вороной? Я ничего не знала о его жизни.

Как-то мы поехали «на картошку» под его руководством, это была моя «первая» группа, до академотпуска. Кто-кто, а уж я-то, конечно, знала, как надо одеваться и обуваться для работы осенью в колхозе, но у меня просто не было тогда резиновых сапог, и денег, чтоб их купить, тоже не было, занимать не хотелось. И многие тоже приехали без сапог, по незнанию или просто не подумали.
Сразу же, в один из первых дней, прошёл ливень:  дорогу развезло,  кругом стояла вода по щиколотку, а мы шлёпали по ней в кедах.
У меня в тот же вечер поднялась температура, В.Б. сказал, чтоб утром я ехала в город – подлечиться и купить сапоги.
Утром я не пошла в столовую, хотя время позволяло, отправилась сразу к электричке.
Когда я уже ушла, В.Б. построил всех, как пионеров, на линейку, убедился в отсутствии сапог у многих и отменил выход на работу: после завтрака – все на электричку, в город, за сапогами. В столовой он взял хлеб и котлету для меня и потом шёл по вагонам, искал меня, пока не нашёл. Кому-то это показалось ужасно смешным, а меня очень тронуло.

Девчонки не упускали случая сказать что-нибудь язвительное в адрес В.Б. (за спиной, конечно), как и в адрес любого преподавателя – был бы повод! Тем более - о внешности.
Он был лысым (волосы, чёрные, росли только на затылке от уха до уха), с крупными чертами лица (особенно глаза и губы выделялись, а нос, кажется, не был большим), маленького роста. Девушек сильно веселило то, что у него, как правило, были коротковатые брюки: «При его-то росте! И где его жена умудряется покупать такие костюмы??» Впрочем, девушки 18-20 лет вообще очень придирчиво относятся к мужской внешности, так что ничего удивительного.

В моей «второй» группе я была единственным человеком,  которого В.Б. называл по имени. И разговаривал со мной, как со старой знакомой. Прежде, чем зачитывать темы курсовых для всей группы, мне – на выбор: «Валя, вы возьмёте какую-нибудь новую тему для курсовой или будете продолжать ту, что начали делать в прошлом году?» Или: «»Все, кто пропустил лекции после праздника, должны переписать их и принести показать мне. Валя, вы не приходите, я знаю, что у вас они есть». (Я тоже пропустила, уезжала домой).
Один раз я опоздала на несколько минут на его лекцию, он подождал, пока я сяду, сменю пустой стержень в авторучке, и повторил для меня начало лекции.
Отношения между студентами во «второй» группе были не такими идиллическими, как в «первой», да и подружек моих рядом со мной на занятиях уже не было, поэтому, мне кажется, В.Б. специально вёл себя таким образом, чтоб я не чувствовала себя казанской сиротой.

Как-то перед защитой я зашла на кафедру в поисках своего руководителя дипломной работы, его не было, а В.Б. как раз был. Он сказал мне что-то ободряюще-оптимистичное относительно моей будущей жизни, слова проскользнули по поверхности моего сознания, я была слишком занята мыслями о защите. Потом, через какое-то время, попыталась вспомнить, что именно он сказал, и не вспомнила. Только общий смысл и интонацию.

Лет через 10, когда я была проездом в Д-ке, я зашла в институт на кафедру в надежде увидеть В.Б. и сказать ему, наконец, внятными словами, как важна была для меня его поддержка. На кафедре тусовались какие-то новые, незнакомые мне преподаватели. Я машинально стала читать список сотрудников и увидела фамилию В.Б. в чёрной рамке. Мне потом сказали, что он умер во время операции, спустя год или два после того, как я закончила институт, жена осталась с двумя маленькими дочками. Ему было чуть за сорок.

На защиту я пришла с букетом белых роз - их, в соответствии с этикетом, я должна была бы отдать нашей заведующей кафедрой, однако розы предназначались В.Б. Я не была уверена, что это прилично – дарить цветы преподавателям-мужчинам, но по лицу В.Б. я поняла, что не сделала ничего плохого или неприличного. Что сказать – не знала, сказала  только «спасибо».
Tags: 70-е, прошлое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments